СТРАТЕГИИ И УСТАНОВКИ В УПРАВЛЕНИИ НЕГАТИВНЫМ ОПЫТОМ
СТРАТЕГИИ И УСТАНОВКИ В УПРАВЛЕНИИ НЕГАТИВНЫМ ОПЫТОМ
Физическая боль и, особенно, ее предчувствие меняют нашу привычную картину мира. И любой, у кого был подобный опыт, знает, каким искаженным бывает восприятие. Однажды я угодил в больницу, где среди прочего имел возможность убедиться в том, насколько «туннельным» и тенденциозным оно становится. Чтобы как-то упорядочить свой внутренний опыт, я постарался сосредоточиться на описании спонтанно сложившейся картины мира. Когда я полностью поправился, и «голова» встала на место, мне не захотелось отрекаться от странных инсайтов сумеречного сознания. Более того, за три года я трижды серьезно переделывал текст, и дважды выносил его коллегам на широкое обсуждение[1]. Надеюсь, что к настоящему моменту он принял окончательный вид и будет вам полезен.
Немного о терминах
Строго говоря, «деструктивное» – это качественное прилагательное, призванное характеризовать связанное с ним существительное по определенному признаку. Таким образом, деструктивным может оказаться воздействие, идея, отношение, личность и даже психологическая атмосфера. Признаком, который роднит вышеперечисленное, является способность объекта разрушать, наносить ущерб или причинять вред. Помимо прилагательного в ходу существительные, например, «деструктивность» или «деструкция». В таком виде признак обретает независимость от объекта, становясь самостоятельно действующей сущностью и, в максиме, терминологической абстракцией. И для наших целей это не так удобно, поскольку речь все-таки пойдет о делах человеческих. В то же время нам важно сохранить архетипический, надличностный смысл понятия. Неким компромиссным вариантом нам видится использование термина «деструктивное», но также в качестве существительного[2], подразумевая, что в таком ракурсе его значение сохраняет связь с человеческой размерностью, но, в то же время, остается и автономно действующим фактором.
Строго говоря, «деструктивное» – это качественное прилагательное, призванное характеризовать связанное с ним существительное по определенному признаку. Таким образом, деструктивным может оказаться воздействие, идея, отношение, личность и даже психологическая атмосфера. Признаком, который роднит вышеперечисленное, является способность объекта разрушать, наносить ущерб или причинять вред. Помимо прилагательного в ходу существительные, например, «деструктивность» или «деструкция». В таком виде признак обретает независимость от объекта, становясь самостоятельно действующей сущностью и, в максиме, терминологической абстракцией. И для наших целей это не так удобно, поскольку речь все-таки пойдет о делах человеческих. В то же время нам важно сохранить архетипический, надличностный смысл понятия. Неким компромиссным вариантом нам видится использование термина «деструктивное», но также в качестве существительного[2], подразумевая, что в таком ракурсе его значение сохраняет связь с человеческой размерностью, но, в то же время, остается и автономно действующим фактором.
Деструктивное: входим в тему
В глубинной психологии существует две противоположных точки зрения на деструктивность в человеческой природе. В одном лагере считают, что деструктивное – это только реакция на фрустрирующий фактор. В другом, что это неотъемлемое свойство человеческой природы. Ярким представителем первой группы является Эрих Фромм, чья позиция весьма аргументировано представлена в книге «Анатомия человеческой деструктивности»[3]. В другом лагере мирно уживаются Зигмунд Фрейд с идеей о «влечении к смерти» («По ту сторону принципа удовольствия»)[4] и Карл-Густав Юнг с представлениями о психической энергии (либидо), стремящейся как к разрушению, так и к созиданию («Либидо, его метаморфозы и символы»)[5]. Вместе с ними и Сабина Шпильрейн, чья работа «Деструкция как причина становления»[6] открыла данную тематическую дискуссию в аналитическом сообществе. И, конечно, Мелани Кляйн, в чьих концепциях деструктивное играет основополагающую роль (инстинкт смерти).
В глубинной психологии существует две противоположных точки зрения на деструктивность в человеческой природе. В одном лагере считают, что деструктивное – это только реакция на фрустрирующий фактор. В другом, что это неотъемлемое свойство человеческой природы. Ярким представителем первой группы является Эрих Фромм, чья позиция весьма аргументировано представлена в книге «Анатомия человеческой деструктивности»[3]. В другом лагере мирно уживаются Зигмунд Фрейд с идеей о «влечении к смерти» («По ту сторону принципа удовольствия»)[4] и Карл-Густав Юнг с представлениями о психической энергии (либидо), стремящейся как к разрушению, так и к созиданию («Либидо, его метаморфозы и символы»)[5]. Вместе с ними и Сабина Шпильрейн, чья работа «Деструкция как причина становления»[6] открыла данную тематическую дискуссию в аналитическом сообществе. И, конечно, Мелани Кляйн, в чьих концепциях деструктивное играет основополагающую роль (инстинкт смерти).
К какому бы лагерю мы не принадлежали, с практической точки зрения, деструктивное – это наблюдаемая в опыте данность, подразумевающая наличие того, кто разрушается и того, кто разрушает. В рамках этой работы, субъектом опыта будет тот, кто разрушается. Именно в этой позиции человеку приходится искать способы обращения с деструктивным, выживая, защищаясь или трансформируя его.
На субъективном уровне деструктивное познается как автономная архетипическая фантазия, сулящая непереносимое страдание. В рамках этой фантазии обязательно есть Другой, целью существования которого является мучительное уничтожение субъекта. Таким образом, деструктивное можно описать как двухкомпонентную связку: на одном полюсе, субъект, переживающий терминальную агонию своего разрушения; на другом – разрушитель – тот, кто своей активностью вызывает эту агонию[7]. Именно в таком парном, «связанном» виде, деструктивное и возникает в мире эго.
Деструктивная связка «агония – разрушитель» является архетипической единицей – деинтегратом – частью исходной Самости, стремящейся к своему воплощению в мире человеческих отношений. Как всякий архетип, она несет в себе свойства Целого – обладает целеполаганием и внутренней связностью, воплощаемыми в поведении, восприятии и воображении. И, конечно, деструктивная связка нуминозно заряжена – выражающие ее образы грандиозны, ужасающи, но, при этом, экстремально привлекательны.
Деструктивная связка «агония – разрушитель» является архетипической единицей – деинтегратом – частью исходной Самости, стремящейся к своему воплощению в мире человеческих отношений. Как всякий архетип, она несет в себе свойства Целого – обладает целеполаганием и внутренней связностью, воплощаемыми в поведении, восприятии и воображении. И, конечно, деструктивная связка нуминозно заряжена – выражающие ее образы грандиозны, ужасающи, но, при этом, экстремально привлекательны.
Особенности воплощения деструктивной связки
Когда я был маленьким мальчиком и проводил дни в детском саду, мой приятель по играм, вырезая аппликации, умудрился прихватить тупыми ножницами часть своего пальца. Я хорошо запомнил выражение его лица. Побледнев, он в глубоком и в сладостном ужасе смотрел на разливающуюся по столу лужицу крови. «Вот и все, – говорили его глаза. – Сейчас все и закончится». Все мы, кто были за столом вместе с ним, тоже были заворожены и абсолютно уверены в том, что через минуту-другую кровь несомненно вытечет вся и без остатка, оставив вместо мальчика пустую сдутую оболочку. Кровь на исцарапанном пластиковом столе жила своей инфернальной жизнью, разливаясь и принимая разные зловещие формы. Вот она – пугающая деформированная рука, медленно и неотвратимо тянущаяся к соседу напротив…
Но потом прибежала воспитательница – ее испуганная суета и вопли разрушили смертельное волшебство. И в этот же миг мой приятель, взглянув ей в лицо, очнулся от нуминозного наваждения и отчаянно заорал от боли и страха. С этого момента деструктивное получило возможность полноценного воплощения в человеческом взаимодействии. От грандиозной архетипической формы, отстраненной от физической реальности, к психосоматическому, чувственному опыту в контексте межличностного взаимодействия. В процессе воплощения деструктивной связки очень важна роль окружения, способного отзеркалить факт чувственного страдания. До испуганных глаз воспитательницы, мальчик действительно не знал, что ему больно. Как любят говорить аналитики: у него не было для этого репрезентаций. Именно контакт с живым человеком, включенным в текущий опыт сопереживания, выстраивает мост между эго, очарованным архетипической драмой, и пока никак не символизированным телесным опытом. Если с окружением в описанный выше момент не повезло, например, оно отчуждено или отсутствует, энергия деструктивной связки остается запертой в форме автономной грандиозной фантазии. Она нуминозно насыщена, субъективно разрушительна, и потому невыносима для эго, которое, тем или иным способом, изгоняет ее за границы сознания.
Когда я был маленьким мальчиком и проводил дни в детском саду, мой приятель по играм, вырезая аппликации, умудрился прихватить тупыми ножницами часть своего пальца. Я хорошо запомнил выражение его лица. Побледнев, он в глубоком и в сладостном ужасе смотрел на разливающуюся по столу лужицу крови. «Вот и все, – говорили его глаза. – Сейчас все и закончится». Все мы, кто были за столом вместе с ним, тоже были заворожены и абсолютно уверены в том, что через минуту-другую кровь несомненно вытечет вся и без остатка, оставив вместо мальчика пустую сдутую оболочку. Кровь на исцарапанном пластиковом столе жила своей инфернальной жизнью, разливаясь и принимая разные зловещие формы. Вот она – пугающая деформированная рука, медленно и неотвратимо тянущаяся к соседу напротив…
Но потом прибежала воспитательница – ее испуганная суета и вопли разрушили смертельное волшебство. И в этот же миг мой приятель, взглянув ей в лицо, очнулся от нуминозного наваждения и отчаянно заорал от боли и страха. С этого момента деструктивное получило возможность полноценного воплощения в человеческом взаимодействии. От грандиозной архетипической формы, отстраненной от физической реальности, к психосоматическому, чувственному опыту в контексте межличностного взаимодействия. В процессе воплощения деструктивной связки очень важна роль окружения, способного отзеркалить факт чувственного страдания. До испуганных глаз воспитательницы, мальчик действительно не знал, что ему больно. Как любят говорить аналитики: у него не было для этого репрезентаций. Именно контакт с живым человеком, включенным в текущий опыт сопереживания, выстраивает мост между эго, очарованным архетипической драмой, и пока никак не символизированным телесным опытом. Если с окружением в описанный выше момент не повезло, например, оно отчуждено или отсутствует, энергия деструктивной связки остается запертой в форме автономной грандиозной фантазии. Она нуминозно насыщена, субъективно разрушительна, и потому невыносима для эго, которое, тем или иным способом, изгоняет ее за границы сознания.
Две фазы динамики деструктивной связки
Можно говорить о двух фазах или состояниях деструктивной связки. В первой фазе она – архетипическая фантазия с тенденцией к бессознательности, во второй – психосоматическое страдание, пережить которое вполне в человеческих силах. Да, страшно и больно, возможно, очень больно, но, тем не менее, не идет ни в какое сравнение с нуминозной агонией, которую сулит фантазия. И все трудности возникают именно при переходе от первой фазы ко второй – эго, предчувствуя агонию, может так и не вступить в опыт человеческого страдания. В результате деструктивное остается отщепленным, нуминозно насыщенным содержанием, раз за разом стремящимся ради своего воплощения прорваться в поле человеческого опыта.
Можно говорить о двух фазах или состояниях деструктивной связки. В первой фазе она – архетипическая фантазия с тенденцией к бессознательности, во второй – психосоматическое страдание, пережить которое вполне в человеческих силах. Да, страшно и больно, возможно, очень больно, но, тем не менее, не идет ни в какое сравнение с нуминозной агонией, которую сулит фантазия. И все трудности возникают именно при переходе от первой фазы ко второй – эго, предчувствуя агонию, может так и не вступить в опыт человеческого страдания. В результате деструктивное остается отщепленным, нуминозно насыщенным содержанием, раз за разом стремящимся ради своего воплощения прорваться в поле человеческого опыта.
Кто для моего приятеля был второй частью деструктивной связки – Другим, несущим агонию разрушения? Кто или что скрывалось за неловким движением тупых ножниц? Может быть, это была сама атмосфера детского сада, с ее дисциплиной, невкусной едой и ежедневным отчуждением от родных и близких? А может – подавленная мальчишеская злость в ответ на вынужденное участие в унылом «девчачьем» занятии, в котором, к тому же, не удается преуспеть. Или это внезапное воспоминание о маленьком брате, который в свое удовольствие сидит с мамой дома и не собирается ни в какой садик? В любом случае, для эго, вовлеченного в деструктивную связку, за фактом повреждения или фрустрации всегда стоит Другой, а само повреждение в какой-то момент процесса воспринимается как неумолимое и смертельное. Его нельзя исцелить, предотвратить или еще как-нибудь справится с ним. Если возникают фантазии о борьбе, могучем заступнике, мстительном ответном ударе или жертвенности, то речь идет уже о других архетипических паттернах, и потому остается за рамками нашего повествования.
О моменте активизации деструктивной связки
Еще один интересный вопрос связан со временем активизации деструктивной связки относительно момента фрустрации. В первом случае момент фрустрации предшествует активизации и является пусковым для связки. Архетипическая фантазия лишь придает форму опыту, ассимилируя и оттягивая на себя энергию, освободившуюся в момент фрустрации. Пока боль и потрясение, благодаря эмпатической поддержке окружения, не утихли, мы пребываем под властью связки. Но потом одержимость ослабевает, и энергия течет в иные формы. В данном варианте фрустрация как будто ничем не детерминирована – мальчик поранился случайно. Здесь нет ничего для аналитика – никаких проблемных паталогических структур не образуется, и поэтому эту простую историю мы тоже оставляем без продолжения.
Во втором случае все сложнее: связка предшествует моменту фрустрации. Архетипическая фантазия уже работает в психике. Какая-то часть души уже пребывает в агонии, вызываемой Другим-разрушителем. И тогда фрустрация оказывается частью внутреннего сюжета, и лишь выражает, воплощает его в физическом мире. В этом случае, повреждение воспринимается иначе, чем в первом варианте – не как внезапный и мучительный шок, а как нечто закономерное и даже несущее облегчение. Ведь в момент повреждения агония отчасти выносится наружу, освобождая внутреннее пространство.
О моменте активизации деструктивной связки
Еще один интересный вопрос связан со временем активизации деструктивной связки относительно момента фрустрации. В первом случае момент фрустрации предшествует активизации и является пусковым для связки. Архетипическая фантазия лишь придает форму опыту, ассимилируя и оттягивая на себя энергию, освободившуюся в момент фрустрации. Пока боль и потрясение, благодаря эмпатической поддержке окружения, не утихли, мы пребываем под властью связки. Но потом одержимость ослабевает, и энергия течет в иные формы. В данном варианте фрустрация как будто ничем не детерминирована – мальчик поранился случайно. Здесь нет ничего для аналитика – никаких проблемных паталогических структур не образуется, и поэтому эту простую историю мы тоже оставляем без продолжения.
Во втором случае все сложнее: связка предшествует моменту фрустрации. Архетипическая фантазия уже работает в психике. Какая-то часть души уже пребывает в агонии, вызываемой Другим-разрушителем. И тогда фрустрация оказывается частью внутреннего сюжета, и лишь выражает, воплощает его в физическом мире. В этом случае, повреждение воспринимается иначе, чем в первом варианте – не как внезапный и мучительный шок, а как нечто закономерное и даже несущее облегчение. Ведь в момент повреждения агония отчасти выносится наружу, освобождая внутреннее пространство.
Мы привыкли описывать такой опыт во фрейдовских терминах самонаказания и вины, увязывая их с разрушительной работой супер-эго («Я и оно»). На мой взгляд, деструктивная связка второго варианта функционирует этажом ниже невротического уровня и относима к ранним младенческим опытам дефицита отзеркаливания. Младенческое эго слабо и неустойчиво, и любой контакт с миром сопровождается деструктивными рисками, потому что несет в себе невыносимую новизну, уничтожающую с трудом накопленное ощущение безопасности. Даже во взрослом состоянии подобный опыт не такая уж и редкость. И тогда нам также важно собирающее присутствие близкого человека, ведь оно позволяет пережить агонию, которая сопровождает процесс ассимиляции нового. Очевидно, что для младенца такое присутствие экстремально значимо.
Деструктивная связка и новый опыт
Мы подходим в важной мысли: деструктивное – это результат неудачно ассимилированного нового опыта и, одновременно, непрекращающаяся попытка все-таки его ассимилировать. Именно эта идея воплощается во втором из рассматриваемых вариантов. И здесь уместно вернуться к дискуссии о деструктивном, обозначенной в начале работы.
Деструктивная связка и новый опыт
Мы подходим в важной мысли: деструктивное – это результат неудачно ассимилированного нового опыта и, одновременно, непрекращающаяся попытка все-таки его ассимилировать. Именно эта идея воплощается во втором из рассматриваемых вариантов. И здесь уместно вернуться к дискуссии о деструктивном, обозначенной в начале работы.
Исходной точкой для деструктивного является фрустрация, которую когда-то не удалось ассимилировать. И, таким образом, оказывается, что теоретики первого лагеря, во главе с Эрихом Фроммом, правы. Но, воплощаясь, деструктивное обозначает себя как некая заранее установленная данность – в виде архетипического паттерна, вполне себе автономного. И это означает, что в человеческой природе она существует сама по себе[8]. И тогда сторонники второго лагеря тоже правы. Для аналитической практики это означает, что важнее не столько обнаружение и обозначение первопричины (момента исходной фрустрации), выпускающей деструктивное на поле, сколько понимание того, что делать с уже активизированной связкой.
Деструктивное, проекция, отношения
Связка «агония – разрушитель», как и иные архетипические единицы, стремится к воплощению в человеческих отношениях. Практически любые ситуации, в которых обстоятельства нас ущемляют или только могут ущемить, ранить, напрячь, способны послужить пусковым стимулом для активизации связки, и ее последующим разворачиванием в пространстве отношений посредством проекции. Поскольку, как неоднократно отмечал Юнг, «активированные бессознательные содержания всегда являются спроецированными – они обнаруживаются во внешних объектах […] проекция следует автоматически»[9].
Деструктивная связка оказывается бессознательным содержанием, главным образом из-за непереносимости опыта, в который она помещает эго. Ее воплощение требует от субъекта мучительного погружения в уничтожающее его страдание, а также вхождения в контакт с ненавидящим и уничтожающим Другим. Такое в последнюю очередь захочется осознавать или воспроизводить по новой[10].
Таким образом, активизированная деструктивная связка отбрасывает нас в регрессию и бессознательность, которые для эго оборачиваются разрывом в ощущении непрерывности, а внешне проявляются как заминка в коммуникации. В такие моменты, которые можно было бы назвать «малой смертью эго», мы не осознаем сути происходящего, не владеем ни собой, ни процессом взаимодействия с миром. В плане адаптации – это почти катастрофа, поскольку под угрозой оказывается и связь с объектом и собственная цельность. Поэтому эго предпринимает разные маневры, чтобы свести последствия вторжения связки к минимуму, поскольку совсем предотвратить его оно не в состоянии. Эти меры нацелены на то чтобы поскорее «проскочить опасное место», не впав в архетипическую зачарованность, чреватую полной потерей самоуправления. Также для эго важно справиться с тревогой и унизительным послевкусием от столкновения с неумолимым, замаскировав или, наоборот, раздув факт пребывания в «опасном месте». Приход деструктивной связки всегда омрачает отношения, какими бы надежными они не были до этого, поэтому нужно убедить и себя, и партнера в том, что никакой катастрофы не произошло.
Деструктивное, проекция, отношения
Связка «агония – разрушитель», как и иные архетипические единицы, стремится к воплощению в человеческих отношениях. Практически любые ситуации, в которых обстоятельства нас ущемляют или только могут ущемить, ранить, напрячь, способны послужить пусковым стимулом для активизации связки, и ее последующим разворачиванием в пространстве отношений посредством проекции. Поскольку, как неоднократно отмечал Юнг, «активированные бессознательные содержания всегда являются спроецированными – они обнаруживаются во внешних объектах […] проекция следует автоматически»[9].
Деструктивная связка оказывается бессознательным содержанием, главным образом из-за непереносимости опыта, в который она помещает эго. Ее воплощение требует от субъекта мучительного погружения в уничтожающее его страдание, а также вхождения в контакт с ненавидящим и уничтожающим Другим. Такое в последнюю очередь захочется осознавать или воспроизводить по новой[10].
Таким образом, активизированная деструктивная связка отбрасывает нас в регрессию и бессознательность, которые для эго оборачиваются разрывом в ощущении непрерывности, а внешне проявляются как заминка в коммуникации. В такие моменты, которые можно было бы назвать «малой смертью эго», мы не осознаем сути происходящего, не владеем ни собой, ни процессом взаимодействия с миром. В плане адаптации – это почти катастрофа, поскольку под угрозой оказывается и связь с объектом и собственная цельность. Поэтому эго предпринимает разные маневры, чтобы свести последствия вторжения связки к минимуму, поскольку совсем предотвратить его оно не в состоянии. Эти меры нацелены на то чтобы поскорее «проскочить опасное место», не впав в архетипическую зачарованность, чреватую полной потерей самоуправления. Также для эго важно справиться с тревогой и унизительным послевкусием от столкновения с неумолимым, замаскировав или, наоборот, раздув факт пребывания в «опасном месте». Приход деструктивной связки всегда омрачает отношения, какими бы надежными они не были до этого, поэтому нужно убедить и себя, и партнера в том, что никакой катастрофы не произошло.
Все установки, которые мы рассмотрим далее, по большому счету, защитные, что достигается ценой большей или меньшей степени упрощения объекта, на которого легла проекция разрушителя[11]. Ему либо вообще отказано в амбивалентности – он только хороший или только вредоносный, либо деструктивное все-таки признается, но лишь на рациональном уровне.
Выше, на примере мальчика с ножницами, мы говорили о двух фазах или состояниях деструктивной связки и о трудностях перехода от первой ко второй. Испугавшись нуминозного переживания агонии, эго начинает защищаться от ее психосоматического проживания, и связка оказывается отщепленным, автономным содержанием, пытающимся вернуться в человеческие отношения ради возобновления своего воплощения. Из всех установок деструктивное воспринимается именно таким – грандиозным, уничтожающим, обрекающим на мучительную агонию и смерть. Все защитные маневры и обслуживающее их мировоззрение, воплощенные в установках, отстраиваются именно от такого образа. Аспект не ассимилированного нового опыта, который несет связка, полностью затмевается перспективой ущерба от соприкосновения с ней. Таким образом, все, даже самые продвинутые установки работают лишь на сохранение status quo текущей организации эго.
Я оставляю за рамками вопрос о генезисе описываемых установок, поскольку не располагаю полноценным ответом на него. Возможно, речь идет о неких имплицитных способностях эго. Также я не уверен, что перечислил все возможные варианты. Помимо моего собственного опыта, нижеследующие описание – результат наблюдений за людьми, которые, по моему мнению, так или иначе были вовлечены в тему деструктивного, а также попытка систематизировать эти наблюдения.
Стратегии обращения с деструктивным
Все существующие установки по отношению к деструктивному можно упорядочить в рамках двух основных стратегий. Я назвал их «экзистенциальной оптимистической» и «экзистенциально пессимистической». Эпитет «экзистенциальный» принят к применению, поскольку тема деструктивного затрагивает сущностную основу бытия. А «оптимистический» или «пессимистический» хорошо характеризуют общее отношение эго к деструктивному опыту.
Выше, на примере мальчика с ножницами, мы говорили о двух фазах или состояниях деструктивной связки и о трудностях перехода от первой ко второй. Испугавшись нуминозного переживания агонии, эго начинает защищаться от ее психосоматического проживания, и связка оказывается отщепленным, автономным содержанием, пытающимся вернуться в человеческие отношения ради возобновления своего воплощения. Из всех установок деструктивное воспринимается именно таким – грандиозным, уничтожающим, обрекающим на мучительную агонию и смерть. Все защитные маневры и обслуживающее их мировоззрение, воплощенные в установках, отстраиваются именно от такого образа. Аспект не ассимилированного нового опыта, который несет связка, полностью затмевается перспективой ущерба от соприкосновения с ней. Таким образом, все, даже самые продвинутые установки работают лишь на сохранение status quo текущей организации эго.
Я оставляю за рамками вопрос о генезисе описываемых установок, поскольку не располагаю полноценным ответом на него. Возможно, речь идет о неких имплицитных способностях эго. Также я не уверен, что перечислил все возможные варианты. Помимо моего собственного опыта, нижеследующие описание – результат наблюдений за людьми, которые, по моему мнению, так или иначе были вовлечены в тему деструктивного, а также попытка систематизировать эти наблюдения.
Стратегии обращения с деструктивным
Все существующие установки по отношению к деструктивному можно упорядочить в рамках двух основных стратегий. Я назвал их «экзистенциальной оптимистической» и «экзистенциально пессимистической». Эпитет «экзистенциальный» принят к применению, поскольку тема деструктивного затрагивает сущностную основу бытия. А «оптимистический» или «пессимистический» хорошо характеризуют общее отношение эго к деструктивному опыту.
Стратегия экзистенциального оптимизма
Субъект стратегии склонен недооценивать опасность деструктивного процесса. Он либо видит происходящее как нечто положительное и справедливое, либо не относит угрозу возможного вреда к себе. «Да все хорошо!» Экзистенциальный оптимист как будто внутренне отделен (защищен) от воспоминании о собственной агонии. Поэтому он может позволить себе быть наивным в ситуациях, которые, кажется, для своего разрешения требуют совсем иного уровня адаптации. Парадоксально, но экзистенциальный оптимист может быть вполне успешным практически во всех областях жизни. Возможно потому, что уровень его доверия к миру достаточно высок. В то же время, рано или поздно ему приходится сталкиваться с ситуациями, которые не могут быть преодолены лишь с помощью инструментов этой стратегии. В рамках последней я выделил четыре основных установки, которые упорядочены в соответствии с ростом уровня осознанности.
Субъект стратегии склонен недооценивать опасность деструктивного процесса. Он либо видит происходящее как нечто положительное и справедливое, либо не относит угрозу возможного вреда к себе. «Да все хорошо!» Экзистенциальный оптимист как будто внутренне отделен (защищен) от воспоминании о собственной агонии. Поэтому он может позволить себе быть наивным в ситуациях, которые, кажется, для своего разрешения требуют совсем иного уровня адаптации. Парадоксально, но экзистенциальный оптимист может быть вполне успешным практически во всех областях жизни. Возможно потому, что уровень его доверия к миру достаточно высок. В то же время, рано или поздно ему приходится сталкиваться с ситуациями, которые не могут быть преодолены лишь с помощью инструментов этой стратегии. В рамках последней я выделил четыре основных установки, которые упорядочены в соответствии с ростом уровня осознанности.
1. Наивно-доверительная установка
Для носителя этой установки деструктивного не существует в принципе. Все в мире устроено справедливо и по-доброму. Деструктивное не попадает в поле сознания, а амбивалентность упрощается – Другой оказывается только хорошим. В этой установке нет моральных противоположностей – ты хороший, потому что живешь под этим небом, как и все остальные. Наивно-доверительная установка кажется примитивной и архаичной, но, в то же время, остается странно действенной. Такими мы знаем дурачков из сказок, которые в своем неведении и простоте умудряются пройти испытания, на которых обломали зубы гораздо более опытные и умные соперники.
Для носителя этой установки деструктивного не существует в принципе. Все в мире устроено справедливо и по-доброму. Деструктивное не попадает в поле сознания, а амбивалентность упрощается – Другой оказывается только хорошим. В этой установке нет моральных противоположностей – ты хороший, потому что живешь под этим небом, как и все остальные. Наивно-доверительная установка кажется примитивной и архаичной, но, в то же время, остается странно действенной. Такими мы знаем дурачков из сказок, которые в своем неведении и простоте умудряются пройти испытания, на которых обломали зубы гораздо более опытные и умные соперники.
В связи с этим вспоминается история с пограничной пациенткой, чей страх и ненависть к миру сессию за сессией переполняли кабинет. Я предчувствовал, что в какой-то момент такое отношение сфокусируется на мне, что, несомненно, будет полезным для пациентки, но, возможно, пугающим и болезненным для меня. Однажды все так и произошло, вот только мой отклик оказался совсем неожиданным. В ответ на ее тяжеловесный аффективный упрек, я внезапно для себя погрузился в доброжелательно-отстраненное состояние, из которого пациентка воспринималась доброй, но расстроенной – ей просто было плохо. Никакой угрозы. Из всего ее послания остался только текст, а аффект как отрезало, что позволило спокойно обсуждать происходящее. В целом, это оказалось продуктивным, хотя не думаю, что такое регулярное упрощение Другого могло бы оказаться полезным ему. Позднее вспомнилась еще одна странность – я практически не смотрел ей в лицо. Вероятно, ее взгляд был бы слишком сильным стимулом, способным нарушить работу установки.
Опыт меня заинтересовал и некоторое время спустя я попробовал искусственно вызывать у себя такое же состояние, но не преуспел в этом – не было чего-то важного – установка держалась лишь на ресурсах сознания, и потому была нестойкой.
2. Игнорирующая установка
Уровень сознания субъекта этой установки, в сравнении с предыдущей, вырос, и теперь образы разрушителя в общем доступны сознанию. Экзистенциальный оптимист с этой установкой уже знает, что деструктивное существует, но живет так, будто его нет или оно не имеет к нему отношения. Это распространенный вариант, завязанный на массового человека, идентифицированного с коллективным сознанием. Деструктивная связка спроецирована на типовые «мишени», предложенные господствующей культурной формацией. «Зло где-то там» и так будет всегда. Созданный таким способом «образ врага» аккумулирует деструктивное на себе, «очищая» близкого человека, как, собственно, и себя самое, от подозрений во вредоносности.
Опыт меня заинтересовал и некоторое время спустя я попробовал искусственно вызывать у себя такое же состояние, но не преуспел в этом – не было чего-то важного – установка держалась лишь на ресурсах сознания, и потому была нестойкой.
2. Игнорирующая установка
Уровень сознания субъекта этой установки, в сравнении с предыдущей, вырос, и теперь образы разрушителя в общем доступны сознанию. Экзистенциальный оптимист с этой установкой уже знает, что деструктивное существует, но живет так, будто его нет или оно не имеет к нему отношения. Это распространенный вариант, завязанный на массового человека, идентифицированного с коллективным сознанием. Деструктивная связка спроецирована на типовые «мишени», предложенные господствующей культурной формацией. «Зло где-то там» и так будет всегда. Созданный таким способом «образ врага» аккумулирует деструктивное на себе, «очищая» близкого человека, как, собственно, и себя самое, от подозрений во вредоносности.
Мне вспоминается один мужчина, который в своем профессиональном союзе настолько идеализировал своего более старшего и опытного компаньона, что бессознательно закрывал глаза на его финансовые махинации вплоть до момента краха общего предприятия. В потерях был виноват кто угодно (от поставщиков до государства), но только не компаньон, с которым бессознательно связывались представления о безопасности и процветании.
3. Умиротворяющая установка
В сравнении с предыдущим пунктом, деструктивное будто «приблизилось» к субъекту и разрушителя стало почти невозможно «запереть» в сторонней коллективной «мишени». Теперь деструктивное внезапно проступает в близких отношениях в виде непонятной тревоги и неуместных, и как будто «несправедливых» фантазий. Экзистенциальный оптимист с такой установкой уже испытывает необъяснимый для себя смутный страх перед близким человеком, но продолжает считать его добрым и хорошим. Под влиянием установки человек старается вести себя так, чтобы хорошего в Другом стало больше, тогда раздувшееся «хорошее» скроет в себе фигуру разрушителя. Для этого нужно освоить два эффективных инструмента.
3. Умиротворяющая установка
В сравнении с предыдущим пунктом, деструктивное будто «приблизилось» к субъекту и разрушителя стало почти невозможно «запереть» в сторонней коллективной «мишени». Теперь деструктивное внезапно проступает в близких отношениях в виде непонятной тревоги и неуместных, и как будто «несправедливых» фантазий. Экзистенциальный оптимист с такой установкой уже испытывает необъяснимый для себя смутный страх перед близким человеком, но продолжает считать его добрым и хорошим. Под влиянием установки человек старается вести себя так, чтобы хорошего в Другом стало больше, тогда раздувшееся «хорошее» скроет в себе фигуру разрушителя. Для этого нужно освоить два эффективных инструмента.
Первый – это «задабривание», суть которого заключается в щедром возвеличивании достоинств объекта и пропорциональном уничижении субъекта. Что-то похожее мы наблюдаем в отношениях разгневанных внуков и их суетящихся, виноватых бабушек. «Задабривание» – это всегда инвестиции в Другого, принимающие форму славословий, подарков или даже просто еды, от которых его становится больше в моральном или физическом смысле. Поэтому, весьма вероятно, что человек с избыточным весом включен в схему отношений, управляемых умиротворяющей установкой.
Второй инструмент – «ритуализация» – заключается в специальном структурировании поля взаимодействия, благодаря которому разрушитель как можно дольше оставался бы запертым внутри Другого. Без разрушителя не будет и агонии, и тогда можно снова почувствовать себя в безопасности. В качестве примера вспоминается молодая женщина, которая каждый раз, уходя из дома на работу, выполняла один и тот же набор действий. Ей требовалось позвать мать в прихожую и три раза поцеловать ее (в правую щеку, затем, в левую, а потом – в губы). Порядок поцелуев нельзя было перепутать, потому что мама «расстраивалась», и вечер мог быть испорчен. И этому ритуалу было несколько лет. Женщина испытала потрясение, когда однажды смогла ответить себе на вопрос, что на самом деле для нее означает: «мама расстроилась». Внутреннее согласие пережить подобный опыт означает серьезное психологическое продвижение, и, скорее всего, сулит грядущую смену установки. Ведь умиротворяющая установка работает, пока ты не разрешил себе ощутить свой подлинный ужас перед деструктивным, проективно воплощенном в партнере. И это, одновременно, пугает, обессиливает и освобождает.
4. Рефлексивная установка
Это самый продвинутый из всех инструментов стратегии экзистенциального оптимизма. Здесь деструктивность Другого уже признана ценой ужаса от осознания собственной незащищенности перед неминуемой агонией. «Первые дни я ей не мог в глаза поглядеть – меня просто трясло. Как же так? Получается, что все это время я жил с хитрой ведьмой, которая потихоньку травила меня!» Это слова пациента, который лечился от алкоголизма. В какой-то момент он явственно увидел, как его супруга ласково подталкивает его к запою. Прежде мужчина видел лишь приятную ему «ласковую» сторону, выражающуюся в видимой толерантности и заботе.
Второй инструмент – «ритуализация» – заключается в специальном структурировании поля взаимодействия, благодаря которому разрушитель как можно дольше оставался бы запертым внутри Другого. Без разрушителя не будет и агонии, и тогда можно снова почувствовать себя в безопасности. В качестве примера вспоминается молодая женщина, которая каждый раз, уходя из дома на работу, выполняла один и тот же набор действий. Ей требовалось позвать мать в прихожую и три раза поцеловать ее (в правую щеку, затем, в левую, а потом – в губы). Порядок поцелуев нельзя было перепутать, потому что мама «расстраивалась», и вечер мог быть испорчен. И этому ритуалу было несколько лет. Женщина испытала потрясение, когда однажды смогла ответить себе на вопрос, что на самом деле для нее означает: «мама расстроилась». Внутреннее согласие пережить подобный опыт означает серьезное психологическое продвижение, и, скорее всего, сулит грядущую смену установки. Ведь умиротворяющая установка работает, пока ты не разрешил себе ощутить свой подлинный ужас перед деструктивным, проективно воплощенном в партнере. И это, одновременно, пугает, обессиливает и освобождает.
4. Рефлексивная установка
Это самый продвинутый из всех инструментов стратегии экзистенциального оптимизма. Здесь деструктивность Другого уже признана ценой ужаса от осознания собственной незащищенности перед неминуемой агонией. «Первые дни я ей не мог в глаза поглядеть – меня просто трясло. Как же так? Получается, что все это время я жил с хитрой ведьмой, которая потихоньку травила меня!» Это слова пациента, который лечился от алкоголизма. В какой-то момент он явственно увидел, как его супруга ласково подталкивает его к запою. Прежде мужчина видел лишь приятную ему «ласковую» сторону, выражающуюся в видимой толерантности и заботе.
Рефлексивная установка продуктивней предыдущих, поскольку вместо разнообразных вариантов «игры в прятки», заставляет задаваться вопросами типа: «Почему это случилось со мной?»; «Что во мне позволяет другим так обращаться со мной?»; «Что со мной не так?» Фокус смещается от завороженности спроецированным разрушителем на свою беспомощность и ужас перед перспективой агонии. Носитель установки верит, что если ответы на эти вопросы будут найдены, то деструктивное уйдет из его жизни. Надо только исправить дефект, устранить нарушенное равновесие. Пока этого не произошло, провоцирующий агонию Другой воспринимается как невольный учитель, заставляющий обращать внимание на дефект. Учитель-мучитель, ведущий к свету. Деструктивное как будто становится уже не таким фатальным, а претендует на роль инструмента Самости, корректирующего искажение[12].
В поисках ответов рефлексивный оптимист надеется отразить свое глубинное потрясение в предчувствии агонии в зеркалах различных теорий и подходов. Данная установка вообще мотивирует на изучение психологии или на обращение к эзотерическим системам. Главное, чтобы они обладали более или менее удачной моделью Целого, способной представить связку в конструктивном ключе. Найденные концепции как будто позволяют взять деструктивное под контроль, что является несомненной иллюзией. Носитель установки, хотя и научился регулировать свой ужас перед агонией, используя новообретенную веру и изощренную систему рационализаций, но остался таким же далеким от погружения в мучительный опыт собственного распада, как и прежде.
Стратегия экзистенциального пессимизма
Субъект стратегии строит свою жизнь вокруг идеи опасности деструктивного, которое нужно изгонять из своей жизни всеми доступными средствами. В лучшем случае, держать под жестким контролем, в каком-нибудь изолированном месте. Экзистенциальный пессимист как будто детерминирован, скован собственным травматическим опытом, который все время напоминает о себе. Он, как правило, одинок в своем контроле, а доверие и человеческая привязанность для него – предмет зависти, надежды, обесценивания и страха, поскольку деструктивная связка склонна воплощаться именно в отношениях. И то, к чему стремишься, оказывается опасным, но, тем не менее, желаемым и значимым.
Как и в предыдущем случае, установки упорядочены в соответствии с ростом уровня осознанности.
В поисках ответов рефлексивный оптимист надеется отразить свое глубинное потрясение в предчувствии агонии в зеркалах различных теорий и подходов. Данная установка вообще мотивирует на изучение психологии или на обращение к эзотерическим системам. Главное, чтобы они обладали более или менее удачной моделью Целого, способной представить связку в конструктивном ключе. Найденные концепции как будто позволяют взять деструктивное под контроль, что является несомненной иллюзией. Носитель установки, хотя и научился регулировать свой ужас перед агонией, используя новообретенную веру и изощренную систему рационализаций, но остался таким же далеким от погружения в мучительный опыт собственного распада, как и прежде.
Стратегия экзистенциального пессимизма
Субъект стратегии строит свою жизнь вокруг идеи опасности деструктивного, которое нужно изгонять из своей жизни всеми доступными средствами. В лучшем случае, держать под жестким контролем, в каком-нибудь изолированном месте. Экзистенциальный пессимист как будто детерминирован, скован собственным травматическим опытом, который все время напоминает о себе. Он, как правило, одинок в своем контроле, а доверие и человеческая привязанность для него – предмет зависти, надежды, обесценивания и страха, поскольку деструктивная связка склонна воплощаться именно в отношениях. И то, к чему стремишься, оказывается опасным, но, тем не менее, желаемым и значимым.
Как и в предыдущем случае, установки упорядочены в соответствии с ростом уровня осознанности.
1. Защитно-изоляционная установка
Сущность этой установки наглядно раскрывает один эпизод на железнодорожном переезде. Мама с мальчиком не успели перейти на другую сторону, и вместе со мной были вынуждены в паре-тройке метров от полотна ждать, пока с грохотом и лязгом поезд проедет мимо. Было очень громко. Сначала мальчик дергал маму за руку, потом присел на корточки и, выудив из ранца игрушку типа электронного тетриса, начал ожесточенно и сосредоточенно жать на кнопки. Мама попыталась было поднять его на ноги, но мальчик словно закостенел – его затвердевшие плечи и руки как будто составляли одно целое с игрушкой, образуя замкнутый круг. И мама оставила эту попытку. Но потом, видимо сообразив, что сыну не по себе от шумового давления, попробовала закрыть ему уши своими ладонями. Однако мальчик раздраженно мотнул головой, стряхивая руки и не отрываясь от своей игры[13]. После чего мама медленно выпрямилась и, чуть ссутулившись, замерла, глядя в землю. Когда поезд, наконец, прошел, мальчик сам встал, убрал игрушку в ранец и, взяв мать за руку, направился вместе с ней через пути.
Сущность этой установки наглядно раскрывает один эпизод на железнодорожном переезде. Мама с мальчиком не успели перейти на другую сторону, и вместе со мной были вынуждены в паре-тройке метров от полотна ждать, пока с грохотом и лязгом поезд проедет мимо. Было очень громко. Сначала мальчик дергал маму за руку, потом присел на корточки и, выудив из ранца игрушку типа электронного тетриса, начал ожесточенно и сосредоточенно жать на кнопки. Мама попыталась было поднять его на ноги, но мальчик словно закостенел – его затвердевшие плечи и руки как будто составляли одно целое с игрушкой, образуя замкнутый круг. И мама оставила эту попытку. Но потом, видимо сообразив, что сыну не по себе от шумового давления, попробовала закрыть ему уши своими ладонями. Однако мальчик раздраженно мотнул головой, стряхивая руки и не отрываясь от своей игры[13]. После чего мама медленно выпрямилась и, чуть ссутулившись, замерла, глядя в землю. Когда поезд, наконец, прошел, мальчик сам встал, убрал игрушку в ранец и, взяв мать за руку, направился вместе с ней через пути.
Для носителя установки безопасен лишь небольшой островок, в который помещено эго, и который удается контролировать. Угроза должна остаться снаружи, поэтому нужно внимательно следить за целостностью границы, ритмически обновляя ее. Мир внутри «круга» должен быть сверх упорядоченным, пока снаружи вовсю властвует деструктивное. Замкнувшись на тетрисе, мальчик смирился с тем, что его мама будет уничтожена разрушителем, воплощенном в безжалостном грохоте проходящего поезда, или же, что она заодно с ним.
В контакте, омраченном присутствием деструктивного, установка выражается в более-менее явном отказе от коммуникации и замыкании на какой-нибудь привычной деятельности. С помощью защитно-изоляционной установки можно сберечь себя, но не значимый контакт.
2. Рижективная установка
Эго носителя рижективной[14] установки уже окрепло и, в случае активизации деструктивного, пытается сохранить как себя, так и контакт. Это подразумевает выход за пределы защищенного «островка» и последующую невозможность использовать его как убежище. «Островок», как все самозамкнутые структуры, подобен динамическому уроборосу – не остается стабильным и тяготеет к схлопыванию[15]. Для субъекта установки бывшее убежище само становится угрозой. «Штаб-квартирой» разрушителя – местом, в котором деструктивное «запечатывается» и удерживается, освобождая от своего присутствия оставшийся мир, который теперь вроде бы открыт для освоения. Деструктивным становится то, что прежде было своим. В контакте, после активизации связки, установка проявляется в тотальном отказе от своей позиции или намерения.
В контакте, омраченном присутствием деструктивного, установка выражается в более-менее явном отказе от коммуникации и замыкании на какой-нибудь привычной деятельности. С помощью защитно-изоляционной установки можно сберечь себя, но не значимый контакт.
2. Рижективная установка
Эго носителя рижективной[14] установки уже окрепло и, в случае активизации деструктивного, пытается сохранить как себя, так и контакт. Это подразумевает выход за пределы защищенного «островка» и последующую невозможность использовать его как убежище. «Островок», как все самозамкнутые структуры, подобен динамическому уроборосу – не остается стабильным и тяготеет к схлопыванию[15]. Для субъекта установки бывшее убежище само становится угрозой. «Штаб-квартирой» разрушителя – местом, в котором деструктивное «запечатывается» и удерживается, освобождая от своего присутствия оставшийся мир, который теперь вроде бы открыт для освоения. Деструктивным становится то, что прежде было своим. В контакте, после активизации связки, установка проявляется в тотальном отказе от своей позиции или намерения.
Мужчина длительное время вынашивал новую бизнес-идею. Однажды он понял, что в своих рассуждениях дошел до предела, и процесс перестал развиваться. Тогда он обратился к своим компаньонам и рассказал им о своем замысле. Компаньоны его внимательно выслушали и указали на недочеты и возможные «слабые места». Мужчина поблагодарил их, пообещал учесть замечания, но больше никогда не возвращался к этому проекту. Вскоре он заинтересовался новой идеей. Своему аналитику он пояснил, что «не хочет тратить силы на заведомо бесперспективный и опасный вариант».
Критические замечания компаньонов спровоцировали разворачивание деструктивной связки, вызвав у мужчины разрыв ощущения непрерывности в результате кратковременного соприкосновения с агонией. Он устранил последствия с помощью рижективной установки, сохранив лицо и контакты с окружением, ценой отказа от своего видения и своих достижений.
3. Эвакуационная установка
В сравнении с предыдущими пунктами, субъект эвакуационной установки обладает более устойчивым и дифференцированным сознанием, и уже накопил у себя ощущение собственной ценности, во многом благодаря своим фактическим достижениям. Когда деструктивная связка запускается в отношениях, он уже ощущает свое право их оставить. Собственно, «уход из плохого места» – это и есть основной инструмент установки. Накопленное «хорошее» должно быть спасено, эвакуировано.
Критические замечания компаньонов спровоцировали разворачивание деструктивной связки, вызвав у мужчины разрыв ощущения непрерывности в результате кратковременного соприкосновения с агонией. Он устранил последствия с помощью рижективной установки, сохранив лицо и контакты с окружением, ценой отказа от своего видения и своих достижений.
3. Эвакуационная установка
В сравнении с предыдущими пунктами, субъект эвакуационной установки обладает более устойчивым и дифференцированным сознанием, и уже накопил у себя ощущение собственной ценности, во многом благодаря своим фактическим достижениям. Когда деструктивная связка запускается в отношениях, он уже ощущает свое право их оставить. Собственно, «уход из плохого места» – это и есть основной инструмент установки. Накопленное «хорошее» должно быть спасено, эвакуировано.
Я вспоминаю пациентку, которая проработала в одной фирме больше десяти лет. Временами, когда она рассказывала о своих отношениях с шефом, меня буквально подбрасывало от злости – столько там было садизма, жестокости и банальной человеческой несправедливости. Шеф пациентки, также как прежде и ее отец, был хорошей мишенью для проекции разрушителя. На момент начала нашей с ней работы, ее эго, в плане взаимодействия с деструктивным, функционировало в рамках предыдущей, рижективной установки. Женщина могла переделывать одну и ту же работу с нуля по несколько раз, чтобы, в конце концов, шеф утвердил первоначальный вариант. И, конечно, она злилась на него, но мысли об уходе не задерживались в ее сознании. «Снаружи» ее ничего не ждало.
Лишь спустя продолжительное время аналитической работы, она стала говорить о фантазиях, в которых она уезжала в отпуск в далекую страну и, по причине поломки самолета, не могла вернуться. Потом она стала говорить о том, чтобы оставить анализ, поскольку ничего серьезного в ее жизни не меняется. Стала болеть и пропускать сессии. Я как-то сказал ей, что она «тренирует уход». Эта идея ей приглянулась. Немного позднее она осознала, что все это время ждала с моей стороны яростного и мстительного преследования за свои отлучки. И когда этого не случилось, аналитические отношения постепенно стали «местом, откуда можно уйти» и, в то же время, «местом, куда можно уйти». Последнее особенно важно, поскольку в сочетании с возросшей уверенностью в себе, делают исходное «плохое место» лишь одной из частей мира, а не всем миром, как прежде. Понимание этого позволило женщине задуматься о цене, которую она платит за пребывание на своем рабочем месте. Своими садистическими выходками шеф день за днем активировал деструктивную связку, погружая эго моей пациентки в дискретную агонию, обрекая его на регрессию и последующее долгое восстановление. Женщина однажды сказала, что «каждый день теряет какие-то свои ценные ресурсы. И эта потеря навсегда». В какой-то момент это переживание достигло критической отметки (к сожалению, это случилось в мой отпуск), и она уволилась. Об этом она сообщила мне по телефону, поблагодарила за помощь, и больше я ее никогда не видел.
Я привожу здесь этот кейс, чтобы показать: эвакуационная установка – это достижение в отношениях с деструктивным, требующее серьезной работы над собой, ведь иногда очень трудно уйти из плохого места.
4. Хирургическая установка.
Субъект хирургической установки имеет сильное эго и, как правило, считает себя человеком без иллюзий. Он прекрасно осознает свою потребность в объекте; а также твердо убежден в том, что разрушитель – это неотъемлемая часть объекта, которую поэтому нужно держать под постоянным контролем, как источник и причину своей вероятной агонии. Взаимодействие с близким человеком организовано таким образом, чтобы он «запирал» деструктивное в себе и сам бы удерживал его там. Достигается это разными формами упреков и манипуляций. Благодаря тому, что Другой превратился во что-то вроде «токсичного захоронения», весь остальной мир как будто освобожден от деструктивного и потому относительно безопасен для носителя установки[16].
Лишь спустя продолжительное время аналитической работы, она стала говорить о фантазиях, в которых она уезжала в отпуск в далекую страну и, по причине поломки самолета, не могла вернуться. Потом она стала говорить о том, чтобы оставить анализ, поскольку ничего серьезного в ее жизни не меняется. Стала болеть и пропускать сессии. Я как-то сказал ей, что она «тренирует уход». Эта идея ей приглянулась. Немного позднее она осознала, что все это время ждала с моей стороны яростного и мстительного преследования за свои отлучки. И когда этого не случилось, аналитические отношения постепенно стали «местом, откуда можно уйти» и, в то же время, «местом, куда можно уйти». Последнее особенно важно, поскольку в сочетании с возросшей уверенностью в себе, делают исходное «плохое место» лишь одной из частей мира, а не всем миром, как прежде. Понимание этого позволило женщине задуматься о цене, которую она платит за пребывание на своем рабочем месте. Своими садистическими выходками шеф день за днем активировал деструктивную связку, погружая эго моей пациентки в дискретную агонию, обрекая его на регрессию и последующее долгое восстановление. Женщина однажды сказала, что «каждый день теряет какие-то свои ценные ресурсы. И эта потеря навсегда». В какой-то момент это переживание достигло критической отметки (к сожалению, это случилось в мой отпуск), и она уволилась. Об этом она сообщила мне по телефону, поблагодарила за помощь, и больше я ее никогда не видел.
Я привожу здесь этот кейс, чтобы показать: эвакуационная установка – это достижение в отношениях с деструктивным, требующее серьезной работы над собой, ведь иногда очень трудно уйти из плохого места.
4. Хирургическая установка.
Субъект хирургической установки имеет сильное эго и, как правило, считает себя человеком без иллюзий. Он прекрасно осознает свою потребность в объекте; а также твердо убежден в том, что разрушитель – это неотъемлемая часть объекта, которую поэтому нужно держать под постоянным контролем, как источник и причину своей вероятной агонии. Взаимодействие с близким человеком организовано таким образом, чтобы он «запирал» деструктивное в себе и сам бы удерживал его там. Достигается это разными формами упреков и манипуляций. Благодаря тому, что Другой превратился во что-то вроде «токсичного захоронения», весь остальной мир как будто освобожден от деструктивного и потому относительно безопасен для носителя установки[16].
Молодая женщина увлеченно занималась танцами. Однажды ее муж случайно оказался на ее занятии, где увидел, какая жаркая латинская «страсть» кипит между ней и партнером по танцу. Последовал скандал с угрозами, обвинениями и манипуляциями. В результате женщина почувствовала себя настолько виноватой, испорченной и неблагодарной, что уже не могла что-либо говорить в свою защиту. В течение следующих дней она сделала еще несколько попыток изменить ситуацию, но становилось только хуже – каждая попытка заканчивалась растущим ощущением собственной неизбывной «порченности». В конце концов, он пережила моральный надлом и уступила напору мужа, отказавшись от своих занятий танцами. И весь ужас последнего времени внезапно закончился, словно по волшебству – муж снова стал нежным и заботливым, как будто ничего и не было. Спустя время «история с танцами» стала фигурой умолчания и неким «тайным позором семьи». Пессимизм установки выражается в том, что однажды «провинившийся» партнер на всю жизнь попадает в черный список. Возможности его раскаяния и прощения не рассматриваются. «Порча» нанесена раз и навсегда.
Девиз хирургической установки можно обозначить как «Отрезать испорченное!» Носитель «вырезает» у Другого все признаки деструктивного, чтобы свести к минимуму вероятность своего столкновения с агонией. Другой, ценой внутреннего травматического разлада, должен надежно удерживать деструктивное у себя внутри, чтобы не нарушать гомеостаз хирургического пессимиста. В роли «Другого» может оказаться не только партнер, но и группа – от семьи до трудового коллектива.
Небольшое отступление: маленький практикум
А какая установка у вас? Представьте, что вы находитесь в замкнутом пространстве вместе с группой людей. Пространство замкнуто не навсегда, но лишь на определенное, пусть и длительное время, например, вы вместе едете в поезде или же проживаете в одном номере в чужой стране.
В какой-то момент один человек физически или морально нападает на вас и вызывает настолько сильный испуг, что у вас сама собой всплывает мысль о том, что он хочет вашей смерти. Однако, спустя несколько дней, вы уже общаетесь с этим человеком по разным бытовым вопросам. Какой установкой вы воспользовались, чтобы упорядочить тему деструктивного? Какая стратегия по жизни ближе вам?
Девиз хирургической установки можно обозначить как «Отрезать испорченное!» Носитель «вырезает» у Другого все признаки деструктивного, чтобы свести к минимуму вероятность своего столкновения с агонией. Другой, ценой внутреннего травматического разлада, должен надежно удерживать деструктивное у себя внутри, чтобы не нарушать гомеостаз хирургического пессимиста. В роли «Другого» может оказаться не только партнер, но и группа – от семьи до трудового коллектива.
Небольшое отступление: маленький практикум
А какая установка у вас? Представьте, что вы находитесь в замкнутом пространстве вместе с группой людей. Пространство замкнуто не навсегда, но лишь на определенное, пусть и длительное время, например, вы вместе едете в поезде или же проживаете в одном номере в чужой стране.
В какой-то момент один человек физически или морально нападает на вас и вызывает настолько сильный испуг, что у вас сама собой всплывает мысль о том, что он хочет вашей смерти. Однако, спустя несколько дней, вы уже общаетесь с этим человеком по разным бытовым вопросам. Какой установкой вы воспользовались, чтобы упорядочить тему деструктивного? Какая стратегия по жизни ближе вам?
На стыке стратегий
«Агония - разрушитель» как архетипическое содержание ни в одной из установок не получает полноценного воплощения, по-прежнему оставаясь бессознательной нуминозной фантазией, лишенной возможности психосоматического проживания. С помощью инструментов той или иной установки, эго раскалывает, расщепляет связку, в сущности, раз за разом не давая разрушителю вызвать агонию. Отношение к Другому так и остается фрагментарным, его амбивалентность и сложность не принимаются. Образуется замкнутый круг: чем эффективней работают установки, тем острее нереализованность деструктивной связки, тем настойчивей она стремится проникнуть в человеческие отношения; что, в свою очередь, заставляет эго вновь и вновь пускать установки в дело. С одной стороны, описанная ситуация провоцирует «развитие» и усложнение эго, подталкивая его к освоению более продвинутых установок. Согласитесь, что между наивно-доверительной и рефлексивной установками большая разница. С другой стороны, это «развитие», в общем, упирается в тупик – даже если мы освоили все восемь установок, это не снимает внутренних претензий и давления со стороны деструктивной связки. В какой-то неизбежный момент она окажется «сложнее» уловок эго, которое, будучи пойманным деструктивным сюжетом, будет вынуждено проживать его в самых жестких формах, словно «отдуваясь» за долгие годы успешного избегания контакта с агонией. Может быть несчастные случаи, неизлечимые болезни и тяжелые удары судьбы, которые время от времени обрушиваются на человека, как раз и являются манифестацией участи эго, в конце концов пойманного деструктивной связкой?
«Агония - разрушитель» как архетипическое содержание ни в одной из установок не получает полноценного воплощения, по-прежнему оставаясь бессознательной нуминозной фантазией, лишенной возможности психосоматического проживания. С помощью инструментов той или иной установки, эго раскалывает, расщепляет связку, в сущности, раз за разом не давая разрушителю вызвать агонию. Отношение к Другому так и остается фрагментарным, его амбивалентность и сложность не принимаются. Образуется замкнутый круг: чем эффективней работают установки, тем острее нереализованность деструктивной связки, тем настойчивей она стремится проникнуть в человеческие отношения; что, в свою очередь, заставляет эго вновь и вновь пускать установки в дело. С одной стороны, описанная ситуация провоцирует «развитие» и усложнение эго, подталкивая его к освоению более продвинутых установок. Согласитесь, что между наивно-доверительной и рефлексивной установками большая разница. С другой стороны, это «развитие», в общем, упирается в тупик – даже если мы освоили все восемь установок, это не снимает внутренних претензий и давления со стороны деструктивной связки. В какой-то неизбежный момент она окажется «сложнее» уловок эго, которое, будучи пойманным деструктивным сюжетом, будет вынуждено проживать его в самых жестких формах, словно «отдуваясь» за долгие годы успешного избегания контакта с агонией. Может быть несчастные случаи, неизлечимые болезни и тяжелые удары судьбы, которые время от времени обрушиваются на человека, как раз и являются манифестацией участи эго, в конце концов пойманного деструктивной связкой?
Мы никогда не сможем поставить деструктивное под полный сознательный контроль, поскольку оно является архетипической, автономной силой. Верить в обратное, означает изощренно отрицать реальность, опять-таки используя инструменты описанных выше установок. Как если бы мы считали себя бессмертными. С практической точки зрения, было бы полезно признать факт разрыва ощущения непрерывности, коим деструктивная связка обозначает свое вторжение в мир эго. Именно это является подлинной феноменологией деструктивного. И мы могли бы узаконить этот разрыв, не отрицая его фатальной разрушительной силы, но перестав считать его лишь признаком душевного нездоровья.
Никто и никогда не захочет добровольно шагать в агонию. Но в наших силах признавать ее реальность, ощущать где-то в глубине своего естества ее могущественное присутствие, и, конечно, относится с уважением и смирением к ее праву время от времени входить в нашу жизнь. Я бы назвал такое отношение к деструктивному «стратегией экзистенциального реализма».
Никто и никогда не захочет добровольно шагать в агонию. Но в наших силах признавать ее реальность, ощущать где-то в глубине своего естества ее могущественное присутствие, и, конечно, относится с уважением и смирением к ее праву время от времени входить в нашу жизнь. Я бы назвал такое отношение к деструктивному «стратегией экзистенциального реализма».
Субъект этой стратегии знает о двух фазах в динамике воплощения деструктивной связки. И он понимает, что смертельная агония, которую связка обещает эго в первой фазе, во второй превращается в конечное и выносимое страдание. И что это единственно возможный способ воплощения деструктивного в мире отношений; все остальные варианты ориентированы лишь на защитное избегание этого опыта. Решившись на переход от первой фазы ко второй, субъект стратегии добровольно отдает себя под полную и безраздельную власть деструктивного; в сущности, отдаваясь агонии. В момент такого «прыжка веры» у него нет (и не должно быть) никакого будущего кроме бесконечных мучений. И нет никаких смыслов, которые могли бы поддержать его, поскольку с рациональной точки зрения совершается странный и противоестественный поступок. Но именно этот, казалось бы, бессмысленный шаг продвигает дело, помогая, наконец, встретиться двум прежде разделенным защитными стратегиями частям деинтеграта – агония находит своего разрушителя. И в момент встречи этих первичных сил, трансцендентная функция порождает объединяющий символ, постигаемый субъектом стратегии уже как переживаемое и конечное человеческое страдание. И в этот же момент архетипическое в своем исходном, грандиозном виде уходит из отношений. Возможно, не существует иного способа изжить деструктивное.
Я полагаю, что в стратегии экзистенциального реализма также можно выделить несколько установок, в каждой из которых сочетаются: степень открытости к деструктивному опыту, степень осознанности своей потребности в поддержке, культура переживания момента разрыва непрерывности и, конечно, специфика «прикладной философии», объясняющая необходимость принимать собственное уничтожение с пониманием и достоинством[17].
В начале мы уже говорили о том, что «запирание» деструктивного в проблемной, грандиозной фазе связано с неудачей в ассимиляции нового содержания. И что, возможно, деструктивное – это и есть непрожитая новизна, которой так или иначе нужно каким-то образом воплотиться. Сейчас я бы внес в эту формулировку небольшое уточнение. Поскольку наша психика является самоорганизующейся системой, каждый ее элемент функционален – и деструктивная связка не исключение. Возможно, в ее задачи входит деконструкция структур эго, не способных обеспечить ассимиляцию нового содержания. И такая мера кажется вполне уместной, поскольку работает на расчистку «главной психической магистрали», восстанавливая движение энергии в оси эго-Самости[18]. Вполне вероятно, что именно этот тезис был бы основным в «философии» экзистенциального реалиста.
В сравнении с предыдущими стратегиями, Другой, в рамках экзистенциального реализма, воспринимается субъектом стратегии без купюр – его амбивалентность и, как следствие, человечность не приходится «кроить» или упрощать. Конечно, нагруженный нуминозной проекцией, он по-прежнему способен угрожать фатальным разрушением, но способность субъекта стратегии переходить во вторую фазу динамики, превращает агонию в опыт переживаемой человеческой боли, которую уже можно поместить в контекст отношений, например, рассказав о ней Другому. И одновременно с этим переходом, Другой освобождается от архетипической проекции, представая обычным человеком, со своими надеждами и страхами.
Заключение: пара слов о кризисе середины жизни
Прежде чем эго будет вынуждено осваивать стратегию экзистенциального реализма, оно проживает длинную жизнь в защитных стратегиях, как можно дольше оттягивая момент контакта с агонией. За это время архетипическое содержание объективируется, обрастая лицами, сюжетами, образами; а эго успевает окрепнуть и адаптивно укорениться в связях и отношениях. Юнг иногда сравнивал процесс жизни с параболой, чья точка экстремума символизирует условную середину жизни. До этой точки длится первая половина жизни, нацеленная на адаптацию и завязанная на образы восхождения и рассвета; после начинается вторая, устремленная к естественному упадку и смерти[19]. Переход через точку экстремума непрост и требует кардинальной смены мировоззрения – вспомните обилие литературы, посвященной кризису середины жизни. В сущности, точка экстремума – это тот же самый разрыв непрерывности, о котором мы уже говорили выше, только глобальный.
Я полагаю, что в стратегии экзистенциального реализма также можно выделить несколько установок, в каждой из которых сочетаются: степень открытости к деструктивному опыту, степень осознанности своей потребности в поддержке, культура переживания момента разрыва непрерывности и, конечно, специфика «прикладной философии», объясняющая необходимость принимать собственное уничтожение с пониманием и достоинством[17].
В начале мы уже говорили о том, что «запирание» деструктивного в проблемной, грандиозной фазе связано с неудачей в ассимиляции нового содержания. И что, возможно, деструктивное – это и есть непрожитая новизна, которой так или иначе нужно каким-то образом воплотиться. Сейчас я бы внес в эту формулировку небольшое уточнение. Поскольку наша психика является самоорганизующейся системой, каждый ее элемент функционален – и деструктивная связка не исключение. Возможно, в ее задачи входит деконструкция структур эго, не способных обеспечить ассимиляцию нового содержания. И такая мера кажется вполне уместной, поскольку работает на расчистку «главной психической магистрали», восстанавливая движение энергии в оси эго-Самости[18]. Вполне вероятно, что именно этот тезис был бы основным в «философии» экзистенциального реалиста.
В сравнении с предыдущими стратегиями, Другой, в рамках экзистенциального реализма, воспринимается субъектом стратегии без купюр – его амбивалентность и, как следствие, человечность не приходится «кроить» или упрощать. Конечно, нагруженный нуминозной проекцией, он по-прежнему способен угрожать фатальным разрушением, но способность субъекта стратегии переходить во вторую фазу динамики, превращает агонию в опыт переживаемой человеческой боли, которую уже можно поместить в контекст отношений, например, рассказав о ней Другому. И одновременно с этим переходом, Другой освобождается от архетипической проекции, представая обычным человеком, со своими надеждами и страхами.
Заключение: пара слов о кризисе середины жизни
Прежде чем эго будет вынуждено осваивать стратегию экзистенциального реализма, оно проживает длинную жизнь в защитных стратегиях, как можно дольше оттягивая момент контакта с агонией. За это время архетипическое содержание объективируется, обрастая лицами, сюжетами, образами; а эго успевает окрепнуть и адаптивно укорениться в связях и отношениях. Юнг иногда сравнивал процесс жизни с параболой, чья точка экстремума символизирует условную середину жизни. До этой точки длится первая половина жизни, нацеленная на адаптацию и завязанная на образы восхождения и рассвета; после начинается вторая, устремленная к естественному упадку и смерти[19]. Переход через точку экстремума непрост и требует кардинальной смены мировоззрения – вспомните обилие литературы, посвященной кризису середины жизни. В сущности, точка экстремума – это тот же самый разрыв непрерывности, о котором мы уже говорили выше, только глобальный.
Термин «агония» является составной частью культуры обращения со смертью, которая в смыслах связки «агония – разрушитель» предстает как нечто насильственное. Но в точке экстремума деструктивное, в рамках стратегии экзистенциального реализма, способно выполнить по-настоящему полезную работу, деконструируя и перенастраивая эго в соответствии с новыми целями и задачами. Ведь, как писал Юнг: «начиная с середины жизни, только тот продолжает оставаться подлинно живым и бодрым, кто готов умирать вместе с жизнью»[20].
--
[1] Прочитано, как доклад «Неосознаваемые стратегии взаимодействия с деструктивным» на V Конференции УрААПП «Фантазии об успехах и неудачах в анализе» (Екатеринбург, 8-10 июля 2011). В переработанном виде, как доклад «Парадоксы деструктивного» на III Научно-практической конференции РО ЕКПП-Челябинск «Парадоксы, трансформации, инсайты в психотерапии» (Челябинск, 25-26 января 2014).
[2]Такой превращение называется «субстантивацией» (от лат. substantivum «существительное») — переход в разряд имён существительных (например, «военный» применительно к военнослужащему).
[3] Фромм Э. Анатомия человеческой деструктивности. М.: АСТ, Хранитель, Мидгард, 2007.
[4] Фрейд. З. Я и Оно. По ту сторону принципа удовольствия. М.: АСТ, Астрель, 2011.
[5] Юнг К.Г. Либидо, его метаморфозы и символы. СПб.: ВЕИП, 1994.
[6] Психоаналитические концепции агрессивности. Книга 1. Ижевск: Издательство Удмуртского университета, 2004.
[7] Под агонией обычно понимают последние предсмертные моменты жизни. Признаки: затруднённое дыхание, сопровождающееся хрипением, помрачение сознания, угасание деятельности органов чувств, резкий упадок сердечной деятельности, бледность и синевато-багровый оттенок кожи (БСЭ, «Агония»). Психологическое измерение термину («примитивные агонии») придал Д.В. Винникотт в работе «Страх распада». В другом месте он описал их переживание как «распад на куски, бесконечное падение, умирание… умирание… умирание… утрату всякой надежды на возобновление контакта» (Винникотт Д.В. Маленькие дети и их матери. М.: Класс, 1998. С.64).
[8] В реальности активизированной связки деструктивное – это фактическая самостоятельно действующая сила, чьи проявления можно отслеживать, описывать и концептуализировать, как это делали Зигмунд Фрейд («По то сторону принципа удовольствия»), Карл Густав Юнг («Ответ Иову») и Мелани Кляйн («О теории вины и тревоги»). Но если связка пассивна, то ее роль ограничена – быть угасающей с течением времени реакцией на фрустрирующий стимул.
[9] Юнг К.Г. Символы трансформации. М.: АСТ, 2007. С. 125
[10] Вот, что на эту же тему пишет Мелани Кляйн: «[Чтобы справиться с тревогой преследования «плохим» объектом] начинает отрицаться сам факт существования «плохого» объекта, а вместе с этим отрицается и ситуация фрустрации с целом» (Кляйн М. Заметки и некоторых шизоидных механизмах / Кляйн М., Айзекс С., Райвери Дж., Хайманн П. Развитие в психоанализе. М.: Академический проект, 2001. С. 434-435).
[11] Деструктивная связка – это архетипическое содержание, и поэтому какие бы агрессивные и пугающие действия не предпринимал Другой, он не сможет воплотить ограниченными человеческими средствами всю нуминозную глубину агоний, воплощенных в связке. В его силах только спровоцировать проекцию и стать ее носителем. Это справедливо даже для психопата, чье эго, в поисках уверенности, идентифицировано с полюсом разрушителя. Ранит не агрессия Другого, а столкновение с собственной агонией, которую Другой своей агрессией спровоцировал.
[12] В этом смысле, концепция принципа компенсации в аналитической психологии – это один из примеров экзистенциального оптимизма. Устрани односторонность в своем мировоззрении – и все наладится.
[13] В этом месте проходит разделительная линия с экзистенциальным оптимистом, который в аналогичной ситуации предпочел бы сам закрыть уши, отрезав, устранив шум поезда.
[14] От англ. rejection – отказ, отбрасывание, отбраковка, отторжение, самоотвод.
[15] Уроборос – (греч., букв. «пожирающий [свой] хвост»). Для этого ему приходится изогнуться в кольцо, внутреннее пространство которого символизирует область безопасности и уединения. Но с каждым поглощенным сантиметром змеиного тела, вполне понятным образом уменьшается и размер убежища. В максимуме, оно «схлопывается» в точку.
[16] Как если бы Пандора смогла загнать обратно в шкатулку все злосчастье, что расползлось оттуда по миру, тем самым, очистив его.
[17] «Человек способен преодолеть совершенно невозможные трудности, если убежден, что это имеет смысл» (Юнг К.Г. Подход к бессознательному. СПб, БСК, 1996)
[18] В раннем младенчестве описанной деконструкции подвергается не столько эго, еще толком не сформированное, сколько окружение, не способное принять и помочь ассимилировать младенческие потребности.
[19] Юнг К.Г. Душа и смерть / Структура и динамика психического. М.: Когито-Центр, 2008. С. 452-455.
[20] Там же. С. 454.
[1] Прочитано, как доклад «Неосознаваемые стратегии взаимодействия с деструктивным» на V Конференции УрААПП «Фантазии об успехах и неудачах в анализе» (Екатеринбург, 8-10 июля 2011). В переработанном виде, как доклад «Парадоксы деструктивного» на III Научно-практической конференции РО ЕКПП-Челябинск «Парадоксы, трансформации, инсайты в психотерапии» (Челябинск, 25-26 января 2014).
[2]Такой превращение называется «субстантивацией» (от лат. substantivum «существительное») — переход в разряд имён существительных (например, «военный» применительно к военнослужащему).
[3] Фромм Э. Анатомия человеческой деструктивности. М.: АСТ, Хранитель, Мидгард, 2007.
[4] Фрейд. З. Я и Оно. По ту сторону принципа удовольствия. М.: АСТ, Астрель, 2011.
[5] Юнг К.Г. Либидо, его метаморфозы и символы. СПб.: ВЕИП, 1994.
[6] Психоаналитические концепции агрессивности. Книга 1. Ижевск: Издательство Удмуртского университета, 2004.
[7] Под агонией обычно понимают последние предсмертные моменты жизни. Признаки: затруднённое дыхание, сопровождающееся хрипением, помрачение сознания, угасание деятельности органов чувств, резкий упадок сердечной деятельности, бледность и синевато-багровый оттенок кожи (БСЭ, «Агония»). Психологическое измерение термину («примитивные агонии») придал Д.В. Винникотт в работе «Страх распада». В другом месте он описал их переживание как «распад на куски, бесконечное падение, умирание… умирание… умирание… утрату всякой надежды на возобновление контакта» (Винникотт Д.В. Маленькие дети и их матери. М.: Класс, 1998. С.64).
[8] В реальности активизированной связки деструктивное – это фактическая самостоятельно действующая сила, чьи проявления можно отслеживать, описывать и концептуализировать, как это делали Зигмунд Фрейд («По то сторону принципа удовольствия»), Карл Густав Юнг («Ответ Иову») и Мелани Кляйн («О теории вины и тревоги»). Но если связка пассивна, то ее роль ограничена – быть угасающей с течением времени реакцией на фрустрирующий стимул.
[9] Юнг К.Г. Символы трансформации. М.: АСТ, 2007. С. 125
[10] Вот, что на эту же тему пишет Мелани Кляйн: «[Чтобы справиться с тревогой преследования «плохим» объектом] начинает отрицаться сам факт существования «плохого» объекта, а вместе с этим отрицается и ситуация фрустрации с целом» (Кляйн М. Заметки и некоторых шизоидных механизмах / Кляйн М., Айзекс С., Райвери Дж., Хайманн П. Развитие в психоанализе. М.: Академический проект, 2001. С. 434-435).
[11] Деструктивная связка – это архетипическое содержание, и поэтому какие бы агрессивные и пугающие действия не предпринимал Другой, он не сможет воплотить ограниченными человеческими средствами всю нуминозную глубину агоний, воплощенных в связке. В его силах только спровоцировать проекцию и стать ее носителем. Это справедливо даже для психопата, чье эго, в поисках уверенности, идентифицировано с полюсом разрушителя. Ранит не агрессия Другого, а столкновение с собственной агонией, которую Другой своей агрессией спровоцировал.
[12] В этом смысле, концепция принципа компенсации в аналитической психологии – это один из примеров экзистенциального оптимизма. Устрани односторонность в своем мировоззрении – и все наладится.
[13] В этом месте проходит разделительная линия с экзистенциальным оптимистом, который в аналогичной ситуации предпочел бы сам закрыть уши, отрезав, устранив шум поезда.
[14] От англ. rejection – отказ, отбрасывание, отбраковка, отторжение, самоотвод.
[15] Уроборос – (греч., букв. «пожирающий [свой] хвост»). Для этого ему приходится изогнуться в кольцо, внутреннее пространство которого символизирует область безопасности и уединения. Но с каждым поглощенным сантиметром змеиного тела, вполне понятным образом уменьшается и размер убежища. В максимуме, оно «схлопывается» в точку.
[16] Как если бы Пандора смогла загнать обратно в шкатулку все злосчастье, что расползлось оттуда по миру, тем самым, очистив его.
[17] «Человек способен преодолеть совершенно невозможные трудности, если убежден, что это имеет смысл» (Юнг К.Г. Подход к бессознательному. СПб, БСК, 1996)
[18] В раннем младенчестве описанной деконструкции подвергается не столько эго, еще толком не сформированное, сколько окружение, не способное принять и помочь ассимилировать младенческие потребности.
[19] Юнг К.Г. Душа и смерть / Структура и динамика психического. М.: Когито-Центр, 2008. С. 452-455.
[20] Там же. С. 454.