ОТ ПАСЫНКОВ БОЖЬИХ ДО СЫНОВЕЙ БОЖЬИХ.
ОТЕЦ: ПРОЖИВАЯ АРХЕТИПИЧЕСКИЕ ПАТТЕРНЫ В ТЕРАПИИ

Высказывание Ф. Ницше о «смерти Бога», ставшее одной из важных метафор философии постмодернизма и породившее множество трактовок с точки зрения различных конфессий и философских школ, возможно, является вызовом и для нас, психологов-аналитиков. Возникают вопросы: что же происходит в контексте означенной метафоры с нашими «Богами», героями базовых мифов и гипотетическими обитателями человеческой психики? Действительно ли «Бог умер», или Он (или Они) продолжает незримо присутствовать в личном бессознательном наших клиентов? И если слухи о смерти Богов сильно преувеличены, то как их символическое «божественное», архетипическое присутствие может ощущаться в терапии?

Волею случая данная тема стала раскрываться через исследование «отцовской темы» в историях клиентов в параллель с переосмыслением, своего рода аналитическим пересмотром широкого пласта амплификаций, включая как традиционные мифологические сюжеты, так и астрологический символизм.

Этому процессу сопутствовали и странные синхронии, и мои инсайты по поводу моей собственной семейной истории, и активизация темы отца в динамике клиентов. Они начинали рыться в генеалогии, отыскивая пропавших без вести отцов и отцов этих отцов, выводя на доступный для осознания уровень давнюю боль, освобождая запертые чувства – как будто запущенные ранее в терапии процессы получили некий катализатор самим фактом моего погружения в эту тему. Итак…

В. В. Зеленский в книге «Базовый курс аналитической психологии, или юнгианский бревиарий» пишет: «По сравнению с той глубиной и сосредоточенностью на деталях, которые отличают юнговские исследования Матери, его работы, посвященные архетипу Отца, выглядят несистематическими, поверхностными, отрывочными, схематичными» [1]. Далее автор упоминает о противоположном смещении фокуса внимания на отцовскую фигуру у Фрейда, обосновывая эти моменты биографическими особенностями обоих мастеров. Что все вполне объясняет, но оставляет постъюнгианцев в ситуации некоей смысловой неопределённости или информационной недостаточности по части наполнения образа Отца и осмысления граней и оттенков проживания опыта как «отцовых детей», так и отцовства самого по себе в его символическом плане.

Когда каждому из них… и из нас, психологов-аналитиков, требуется осуществить свой личный поиск, отправившись по следам отцов, в попытках обрести понимание того, что они значат для нас, что мы значим или значили для них, и как нам обрести те дары, то символическое наследство, которое как будто бы положено нам как детям. И, если говорить о наших клиентах, как мы сможем сопровождать их на пути их личного странствия по этой непростой и малоисследованной дороге.

Мифологические и астрологические образы отцовства
Вначале, краткий экскурс к греческим богам-отцам как носителям наиболее архаических психических черт в контексте роли этих архетипических влияний на детей, рождённых от мужчин, так или иначе воплощающих архетипические паттерны в своем отцовстве. Далее обратимся к астрологическим амплификациям во многом проясняющим и обогащающим понимание проявлений образов этих богов.

В греческой культуре на заре времён и в мифологии как таковой первичным изначальным отцом порождающим является Хаос. Он как творец малопонятен и трудно представим для нас, привыкших и к буквальной, и к символической гендерной дифференциации, так как несет в себе оба начала на до-дифференциальном этапе. Тем не менее, Хаос в русском языке – мужского рода, и он порождает как отец первых греческих богов.

Если брать астрологический символизм, то Хаос сочетает в себе качества двух так называемых высших планет, Нептуна и Плутона. В трактовке астропсихолога Н. Ю. Маркиной Хаос является первым принципом проявления Нептуна, владыки глубин, на биофизическом уровне; на социально-психологическом уровне ведает глубинными слоями и проявлениями психики, в том числе, измененными состояниями сознания, зависимостями, также отвечая и за странные, непонятные и инфекционные болезни [2].

Плутон, владыка подземного царства, описывается как действующий активный аспект Хаоса, будучи символически связан со смертью как процессом кризиса, разрушения, расщепления и последующей трансформацией и возрождения, при этом олицетворяет и глубинные сексуальные энергии, потенции проявления как порождающего начала, так и власти, вплоть до насилия. Итак, вот он – первоотец – «Ха́ос (др.-греч. χάος от др.-греч. χαίνω, «раскрываться, разверзаться») в мифологии древних греков – описанная впервые Гесиодом в «Теогонии» персонификация изначального состояния мира до появления чего бы то ни было» [3].

Первым же, так сказать, персонифицированным, проявленным отцом является Уран. Он порождён матерью-Землёй, Геей, посредством продолжения себя самой, без партнёра, и далее он сам становится ее мужем. Уран – «отец без отца», не имеет мужской инициации, становится партнёром и отцом чисто биологически (для этого он созрел); психологическое же и тем более социальное отцовство ему неведомо. Судьба потомства Геи и Урана незавидна: по свидетельству мифов, Уран, терпимо относясь к рождению первого поколения детей, титанов, впоследствии не принимает рождающееся потомство и прячет их обратно в тело матери, Геи. Далее мы встречаем несколько трактовок, объясняющих его действия. По Гесиоду, Уран стыдится своих детей и поэтому прячет их обратно в чрево Геи-Земли.

Дж. Ш. Болен пишет, что Уран «был недоволен плодовитостью Геи. Умножение потомства было ему ненавистно» [4]. Для Л. Зойя Уран этакий анти-отец «…который практически является животным: дети его не касаются, их производит тело матери»[5]. В астрологическом символизме Уран может быть описан как реализующий принцип девиации, отклонения от нормы на психобиологическом и социальном уровнях, свобода, рискующая перейти в анархию.

В случае интерпретации мифов мы встаем на зыбкую почву ощущений, чувств, ассоциаций, приходящих к нам, возможно, не столько из сокровищницы коллективного бессознательного, сколь из наших собственных «чердаков и подвалов». И вопрос здесь, вероятно, не в истинности толкования, а в актуальной для человека живости образа и его проявления в конкретных жизненных примерах.

В процессе работы над текстом, при анализе историй детей с отсутствующими или неизвестными отцами, пришло некое новое видение уранической темы. По сути, эти дети самим фактом изначального отсутствия, самоустранения или исчезновения отца помещались в тело матери, где они могли далее выживать, выращиваться и развиваться, правда, порой весьма своеобразными путями и способами.

Естественно, процесс символического размещения в теле матери производился и самой матерью, обволакивающей послушное тело и контролируемую психику ребенка пеленками-одеялами-заботой-лаской-привязанностью… постепенно образующими своего рода пелены мумии, фиксируя психику подрастающего человеческого существа в нередко весьма ригидной инфантильной позиции.

И в реальной жизни этим детям, на символическом уровне годами пребывающим в утробе матери, не придёт на помощь Кронос со своими серпом. Даже если их биологический отец уйдёт из жизни, свое освобождение они должны будут получить самостоятельно. Что очень непросто, ибо сам факт символического заточения в психике матери может быть невероятно сложен как для распознавания, принятия и совершения каких-либо действий по этому поводу, так и, прежде всего, для проживания своей телесно-психической реальности, нередко отягощённой особенностями, странностями и аномалиями.

Сын Урана – Кронос-Сатурн – уже «отец с отцом», также «анти-отец», кастрирующий девиантного отца, в дальнейшем если и не отцеубийца, то узурпатор, отправивший царственного родителя в изгнание (по разным версиям мифа). Он – насильник уже иного рода, осознающий и планирующий свои действия: пожирал появляющихся на свет детей во упреждение предсказанной угрозы для своей жизни и власти от сына, утверждая тем самым собственную власть. Как писал Л. Зойя: «Уран был устранен, но сохранилась архаическая обязанность отца насаждать свою власть и бороться за нее с сыном» [6]. Дж. Ш. Болен дополняет: «Едва рождался новый младенец, Кронос пожирал его, даже не взглянув сын это или дочь» [7].

В астрологическом символизме Сатурн связывается с процессами установления границ, ограничения, подавления и контроля, проявления ответственности и власти в различных ее аспектах, в том числе ограничивающих вплоть до самых жестких вариантов проявления.

Из всех детей Кроноса-Сатурна избежал поглощения только Зевс. Он вступил в борьбу с отцом, далее с титанами и, по достижении победы ставший владыкой мира, создал уже достаточно структурированное мироустройство. Л. Зойя описывает Зевса как устанавливающего новый порядок, впервые упорядочивая власть, ориентируясь на осознанное намерение.

В мифах, описывающих жизнь Зевса, он предстает как властный, щедрый, всемогущий, захватывающий, нарциссический, жадный до плотских наслаждений и неистощимый на выдумки в поиске любовных приключений – скрывающий свой лик в них самых разных образах: с Деметрой – змея/бык, с Лето – перепел, с Ледой – лебедь, с Ио – облако, с Европой – бык, с Эгиной – огонь, с Данаей – золотой дождь, с Антиопой – сатир, с Персефоной – змея. В астрологии образ Зевса представлен Юпитером – планетой, олицетворяющей принципы личной власти, харизмы, авторитета, покровительства, процветания и расширения личных и социальных возможностей.

Описанные выше мифологические и астрологические качества и принципы найдут свое место при анализе клиентских историй. Присутствие отца – носителя архетипических энергий Хаоса – может быть отражено и нептунианскими аспектами (отцы, страдающие зависимостями или психическими заболеваниями), и символическими метками присутствия Плутона (жестокие доминирующие отцы, совершившие насилие над матерями и несущие угрозу насилия детям). Уранические аспекты отцовства представлены в рассказах клиентов о дистанцированных психологически и социально, и порой девиантных отцах, не интересующихся судьбой потомства.

Сатурнианская ипостась бывает представлена отцовскими ригидностью, властностью, созданием жёстких рамок. Контролирующий отец-Сатурн, пребывая в психике ребёнка как внутренний объект, осуществляет символическую кастрацию – мальчик как будто не может вырасти мужчиной, способным противостоять воле отца и самому стать полноценным отцом, он пассивен, конформен, в некоторых случаях, возможно, гомосексуален.

Образ отца-Зевса (Юпитера) проступает сквозь черты авторитарных родителей, носителей светской власти и требующих от детей безоговорочного принятия их авторитета. Эта грандиозность блестящих отцов, их требования и ожидания подчас описываются клиентами как непосильная ноша; в иных случаях – инициируют сходную динамику самореализации, проявляя в сыновьях аполлонические черты, в дочерях – некое сходство с качествами Афины.

В упомянутых историях присутствуют как «великие матери» которые, следуя архетипической линии Геи, самостоятельно принимают решение о материнстве, буквально исключив отца из жизни детей, символически погружая тех в свое чрево и не желая выпускать оттуда даже по достижении зрелого возраста, так и матери-жертвы, архетипические наследницы нимф, богинь и земных девушек, жертв божественного произвола.

Образы Отца в социальном и личном контекстах
Луиджи Зойя пишет о «превращении отца в исчезающий вид», отмечая, что «его традиционные психологические функции осуществляются все реже», а «материальные задачи переходят в руки матерей или каких-нибудь институтов», говоря далее о «буквальном исчезновении отцов» [8]. И внутренний психологический опыт проживания контакта с отцом включает контакт как с проявленными, активно присутствующими в психической реальности детей отцами, так и с отцами отсутствующими – буквально или символически, чье отсутствие ощутимо и значимо.

В процессе размышления над текстом пришло несколько вариантов описаний клиентами своих базовых взаимоотношений с отцом в их дисгармоничных вариантах: сиротство, незаконнорожденность, ощущение себя приемными детьми. Попробуем рассмотреть и почувствовать символические смыслы этих понятий в контексте проживания как клиентского, так и, возможно, собственного терапевтического опыта.

1. Сиротство. Если взять определения этого понятия в словарях, мы получаем следующие варианты.

Сирота:
1. •об. сиротина, сиротка, -точка, -тинка, -ночка, сиротушка. сиротинушка… у кого нет отца либо матери, или нет обоих, это круглый сирота. Безродный сирота, без близкой родни … – Толковый словарь Даля.
2. Ребенок или несовершеннолетний, отец и мать или один из родителей которого умерли – Толковый словарь Ушакова.
3. Ребёнок или несовершеннолетний, у которого умер один или оба родителя. Круглый с. (без отца и матери). • Казанская сирота (разг. ирон.) о том, кто прикидывается несчастным, жалким. | уменьш. ласк. сиротка…– Толковый словарь Ожегова.
4. Ребенок или подросток, оставшийся без одного или без обоих родителей. 2. перен. разг. Тот, кто одинок, кто остался без родных и близких – Современный толковый словарь русского языка Ефремовой [9].

Я позволила себе обратиться к этому определению в контексте размышлений о роли отца, несмотря на то, что здесь говорится о потере одного или обоих родителях, т.е. и об отцах, и о матерях, в связи с тем, что при анализе материалов моей практики обнаружила весьма частое определение себя как «сироты», описание ощущения сиротства у клиентов либо потерявших именно отцов, либо ощущавших свою психологическую изоляцию именно от отцовской фигуры, присутствующей в их жизни, по их ощущению, чисто формально.

Итак, сирота. Что в этих определениях обращает на себя внимание? Указание на отсутствие отца либо матери, или обоих, неизбежно вызывает ассоциацию с беззащитностью, отсутствием надёжной контейнирующей среды, с колоссальной уязвимостью. Это описание связано с состоянием, в котором пребывает «тот, кто одинок, кто остался без родных и близких», то же пугающее одиночество, ощущение незащищённости, отсутствия источников помощи и поддержки.

Определение «безродный сирота», помимо поясняющего «без близкой родни», как будто отсылает и к более глубокому дефициту – к «без-родности», отсутствию связи с родом, питающими корнями, отсутствию некоего духовно-психологического и исторического фундамента, разрыва связи с той «родовой» областью коллективного бессознательного, которая должна была бы питать бессознательное личное. В христианской/европейской традиции принадлежность к роду определялась по отцу – т. е. ребёнок, не имеющий отца, не имел и принадлежности к роду, к поддерживающей и принимающей общности. Примечательно, что этот же источник определяет сироту как «ребенка или подростка», что для нас могло бы указывать на те состояния регрессии, в которых периодически оказываются люди, переживающие опыт буквального или метафорического сиротства, состояния, отбрасывающие их в с трудом распознаваемое и осознаваемое пространство вытесненного травматического опыта.

А если говорить о символических аспектах этого состояния, то мы можем обратиться к статье «ПостЧеловек* – жизнь после травмы. Отсутствие родителей и родительские комплексы» аналитического психолога М. Мягченковой, которая пишет об опыте сиротства на уровне архетипа, как об «опыте отсутствия опоры и поддержки, ощущение себя брошенным на произвол судьбы», указывая на «невозможность опереться на родительские фигуры и внешние источники безопасности» [10].

2. Внебрачные дети. Незаконнорождённость.
«Внебрачный ребёнок – сын или дочь родителей, не состоявших в законном браке на момент рождения этого ребёнка. Исторически такие дети обычно не имели никаких прав наследования имущества своего отца и других родственников. В дореволюционной России также употреблялось понятие «незаконнорождённый». В средние века на Руси внебрачные дети назывались безбатешными, пауголоками, байстрюками, ублюдками от слова блуд» [11].

Дети, рождённые вне брака, нередко от неизвестных отцов или от отцов, не признающих свое отцовство, издавна были одной из социально отвергаемых категорий людей. На социальном уровне проблема таких детей для них самих имела характер вполне явный – либо нравственный (рождение во грехе морально неустойчивой матерью), либо социальный (проблемы с правом наследования имущества).

На глубинном же психологическом уровне проживание собственной инаковости чаще всего находится в тени, и эта проблема не только чрезвычайно болезненная, но и в принципе сложная для осознавания. И впрямь: а каково осознавать себя ребёнком, рождённым «вне закона», детищем человека, для которого твое существование является либо случайным, либо нежеланным, а то и мешающим и вызывающим отторжение, если не гнев. И несмотря на то, что сейчас понятие матерей-одиночек стало в обществе вполне легитимным, вне брака рождается множество детей, и психологическая проблема, связанная с наличием или отсутствием отца остается актуальной.

Хотя это может и не осознаваться как проблема. Как это? А вот как. Если ребёнок одет-обут-накормлен и имеет достаточное количество игрушек/гаджетов – это счастливый/нормальный ребёнок (даже если отец в семье отсутствует) для педагогов, школьных психологов и работников детской комнаты милиции. И, осознавая себя на внешнем плане вполне обычным, таким как все, на глубинном уровне ребёнок все же ощущает свои отличия, свою инаковость как некую опасную неправильность, отделяющую, в чем-то даже изолирующую от других.

В терапии способность размышлять и говорить об этом приходит не сразу. Но когда этот скрытый план бытия становится доступным для осмысления и обсуждения, люди начинают делиться своими фантазиями, надеждами и страхами – кто же был их неизвестный отец? И выясняется, что в течение многих лет детства и юности продолжался внутренний поиск отца – когда спросить у матери было невозможно из-за робости, страха обидеть или ранить, из-за озвученного ею запрета на обсуждение этой темы; или реальный поиск – когда ребёнок пытался выспрашивать, узнавать, сопоставлял, приходил к каким-то домам, в места, где мог бы жить его отец…

Или же вовсе имел место отказ от поиска, в основе которого лежал страх правды об отце – страх узнать нечто пугающее, постыдное, невыносимое. Эта категория отцов – неизвестные отцы, которых надо было стыдиться – в настоящее время представлена у клиентов старшего возраста, гипотетических детей «врагов народа», несущих в бессознательном чувство, что все их беды связаны с тем, что они отвечают за грехи отцов. Более молодые клиенты говорят о своих страхах узнать об отце алкоголике, наркомане, преступнике, самоубийце или сумасшедшем. И даже когда мать в более взрослом их возрасте сообщает какую-то информацию о тайне рождения, нередко имеет место недоверие и подозрение, что правда раскрыта не полностью или это не правда.

Взросление в условиях умалчивания и неопределённости создает сложности с формированием собственной идентичности как у сыновей, не получающих мужской инициации, так и у дочерей, не имевших контакта с первым символическим «возлюбленным», прообразом Анимуса, с одной стороны, и носителем знания, мудрости и защиты, с другой.

3. Приемные дети. Пасынки и падчерицы.
Эта категория детей, по сути, те же сироты и внебрачные дети, матери которых вновь создали отношения с мужчинами, взявшими на себя роль приемных отцов. Но стали ли те для своих вновь обретённых детей отцами не только на социально-экономическом уровне, взяв за них материальную ответственность, но и в духовно-психологическом, архетипическом аспекте? Как проживается приемными детьми собственная «принятость» или «не-принятость», и как эти переживания влияют на ход их жизни? Когда я разбиралась в этих вопросах, на память пришла книга Сергея Лукьяненко «Близится утро», вторая часть дилогии «Холодные берега» [12]. Автор описывает причудливый мир, результат продвижения человечества по иной ветви символической бифуркации, где более 2 000 лет назад на Землю пришел не Сын Божий, а Пасынок Божий, ибо сына не уберегли, из 12 апостолов 11 отрекаются, а Иуда остается верен, вместо креста фигурирует столб и т.д. И хотя по сюжету все вроде бы складывается неплохо, но… как-то неверно… или неправедно? Научно-технический прогресс протекает со странными искажениями, в то время как магия идет с духовностью рука об руку… и в финале трудно понять – кто же тот, кто пришел к власти – Искупитель или Искуситель. При попытке понять психологию героев, мотивы и возможные следствия их выборов остается вызывающая некий внутренний дискомфорт неопределённость, недосказанность...

О некоей неопределённости собственной идентичности я несколько раз слышала от клиентов пасынков и падчериц, которые силились различить – что ж в них от тех, неузнанных и непознанных ими отцов, покинувших их, отказавшихся от них, а что от приемных отцов, кто вроде бы и принял по факту, но не принял в сердце своем, для кого они навсегда будут «не вполне», «не до конца», «не своими», не нужными никому по-настоящему.

Ощущение себя неродным, иным, не принимаемым до конца по причине своей инаковости рождает целое море чувств, и в том числе горечь, злость и обиду на того, кто никогда не сможет принять и дать настоящую любовь, подлинное чувство защищённости. Этот сплав чувств, столь тяжело осознаваемый и не менее тяжело переносимый, весьма эмоционально описан в стихотворении Владимира Щербединского «Пасынки Божьи» [13]; вот его фрагмент:

…Полно мерзавцев и бездельников на свете,
Живут легко, греховно, горюшка не знают,
А Боже «праведный» не бьёт их, не карает,
Как будто б впрямь они Его родные дети.

Я ж, видно, пасынок, как праведник Иона,
Тому отмерил Он по полной, не жалея...
Одна надежда, что, когда я околею,
В раю встречаем буду звоном перезвона.

Сольёмся – пасынки – в единый сонм беспечный
И воспарим – душой – в божественном эфире,
Пусть наслаждаются скоты в подлунном мире,
В раю мы вечно будем жить!.. По-человечьи?..

В этом тексте отчетливо слышны горечь, обида, неверие никому и ничему, странное сочетание злой иронии и смертной тоски по радости и принятию – пусть не в земной жизни. И как будто бы ощущается иррациональное пугающее подозрение о наличии некоей врождённой проклятости, неугодности Творцу и мирозданию.

Обобщая сказанное выше, мы можем увидеть, что в любом из вариантов деструктивно проживаемого опыта контакта с отцом существует аспект непонимания того, кем и чем именно является отец для своего детища и, соответственно, чего от него можно ожидать и чего нет смысла ожидать в принципе. Если использовать сказочную терминологию, отец может быть тем самым «не знаю, что», для обретения которого надо «идти туда, не зная куда». Ну, многие и не знают.

Как будто бы для них отец является отнюдь не известной, открытой и изученной планетой «Солнечной системы» нашей психики, занимающей свою «законную» орбиту и вращающейся вокруг ядра личности человека, не той планетой, которую можно увидеть в телескоп еще и потому, что мы знаем, что она есть и где ее искать… а неким неоткрытым, не опознанным еще небесным телом. Однако, хорошо, если в контексте нашей метафоры, «планета отца» все же открывается благодаря усилиям исследователей и обретает собственное имя, узаконенное и интегрированное присутствие в психике в качестве осознаваемого внутреннего объекта. Но куда проблематичнее та ситуация, когда на внутрипсихическом уровне отец остается неопознанным летающим объектом, будоражащим органы восприятия и нарушающим привычный ход жизни, этаким психическим «полтергейстом», производящим внутренние шумы, переворачивающим мебель и бросающимся предметами из ниоткуда. Тем не менее, и с этим нам приходится иметь дело.

Проживание мистерий отцов и детей в аналитической паре
Переходя к теме терапии как таковой, мы можем размышлять о разнообразии опыта проживания взаимодействия с символическими отцовскими фигурами, и о роли аналитика – носителя данных архетипических образов в динамике переносно-контрпереносного процесса.

Принятие и интеграция фигуры отца в терапии может происходить посредством осознанного проживания его образов в динамике переноса-контрпереноса через фигуры архетипических отцов, проецируемых на аналитика. Можно пофантазировать о том, что в динамике психического существует некое подобие тех закономерностей, которые для мира физического сформулировал в 1866 Э. Г. Геккель: онтогенез (индивидуальное развитие организма) есть быстрое и краткое повторение филогенеза (исторического развития организмов) [14].

Таким образом, клиент может как будто бы в своей личной истории, в своём индивидуальном развитии (онтогенез) проживать на архетипическом уровне события образно-мифологической истории человечества, прожитой его предками (филогенез). В динамике терапии восприятие аналитика клиентом и его собственное самоощущение могут быть в диапазоне от Хаоса (недифференцированного еще, но несущего в себе и отцовский, зачинающий аспект) до Урана, Сатурна, Зевса, возможно, также библейских героев, сменяя друг друга в историко-архетипической либо произвольной последовательности. Вернемся к этой гипотезе чуть позже. Теперь же, несколько историй.

История сироты – приемной дочери. В уже цитируемой выше статье М. Мягченковой «ПостЧеловек* – жизнь после травмы. Отсутствие родителей и родительские комплексы» автор обозначает две стороны архетипа сироты: «одна – это отверженный, брошенный ребенок; другая – это божественный ребенок, находящийся в связи с источником роста и развития в бессознательном, с Самостью», далее отмечая: «Попытка установления связи с внутренним источником силы предлагает возможность пережить отсутствие внешних источников опоры. Однако для того, чтобы не упасть в пропасть небытия, необходимо обращение к некоему положительному опыту, который позволит жить без связей снаружи. Это зависит от того, насколько интенсивна была травма и насколько удалось заполучить внутрь психики этот положительный базис. Самой сложной задачей для Сироты является возможность почувствовать всю внутреннюю боль, признать ее как проблему и обратиться за помощью к окружающим» [15].

Клиентка И., 28 лет. Зависимый отец (архетипический полюс Нептуна), покончил с собой в ее раннем детстве (Плутон), грандиозный отчим-бизнесмен (Юпитер-Зевс), привлек умную и образованную дочь (Афину?) к управлению «империей». Мать эмоционально дистанцированная, в разводе со вторым мужем. Запрос: проработка темы партнерских отношений. В течение первого года терапии переживание опыта брошенного ребёнка, озвучивание жалобы-обвинения: «Как мне жить, если сама Жизнь меня ненавидит? Если само Мироздание против меня?!» Это чувство сиротской тотальной брошенности и преследования со стороны мира сохранялось вопреки всем благам положения приёмной дочери бизнесмена. В контрпереносе я ощущала себя робкой и неумелой матерью, чья грудь отвергается голодным ребёнком, чья речь не слышна или не воспринимается.

На втором году терапии клиентка ведёт себя как девочка-подросток, научаясь получать удовольствие от расцветающей женственности. В это же время, как знак символического пробуждения божественного ребёнка, получающего шанс доступа к внутреннему источнику силы, приходит сновидение о попытке исследования склада или хранилища ценных книг, куда ее впускает старец-хранитель. В контрпереносе я чувствовала уже отцовско-сатурнианские жесткость, желание контролировать и поучать девушку, не столь быстро, как бы хотелось, доходящую до простых вещей.

На третьем году появилась возможность соприкосновения с внутренней болью и осознанным признанием ее, появились тревожные сновидения, по отношению ко мне нарастает тщательно сдерживаемая агрессия. В контрпереносе я ощущаю себя отцом непредсказуемой бунтующей девушки. Некоторое смягчение с ее стороны пришло в момент моего переезда в новый кабинет в центр – клиентка демонстрировала удовлетворение, изящно и с комфортом размещаясь в кресле, оглядывая новую территорию, как будто бы подпитываясь архетипическими энергиями Отца-Зевса-Юпитера, сияние которого распространялось и на нее. Оставшаяся часть терапии сопровождалась не только внутренними трансформациями, но и существенным улучшением материального положения.

История о благословении отца. В терапии эту роль, возможно, может играть символическое благословение терапевта, особенно, если отец отсутствует физически или контакт с ним невозможен.

Л. Зойя останавливается на значимости такого аспекта взаимоотношений отца и сына, как отцовское благословение в его архетипическом значении: «Если обряд благословения обладает автономной силой, независимой и существующей для того, кто время от времени применяет его, то сын однажды почувствует свою потребность в нем, даже если отец не будет иметь намерения его дать. …Если потребность не удовлетворена, сын почувствует недостаток в сердце собственной идентичности, то, что Кудер (Kuder, 1994) называет «комплексом Исава» [16] – в контексте библейской истории об утрате Исавом права первородства и отцовского благословения.

Говоря далее о том, что в настоящее время «отсутствующий отец – это образ современного отца», который «отсутствует не потому, что как Улисс отправился на войну, но потому, что отказывается участвовать в отношениях. Отец отсутствует не только тогда, когда он развелся и не живет больше в одном доме с ребёнком. Отец отсутствует в своих действиях» [17]. Это фатальное отсутствие отца в психической реальности ребёнка, как следствие отцовских старости, немощи, слепоты – на метафорическом уровне Зойя называет «комплексом Исаака», продолжая библейские аллюзии.

Клиент А., 37 лет. Рожден вне брака, успешный и творческий отец сочетает качества Зевса-Юпитера и Урана, не проявляет интерес к ребенку, «достаточно великая» мать – руководитель, следуя архетипической линии Геи, самостоятельно принимает решение о материнстве, исключив отца из жизни сына, символически погружает дитя в свое чрево и не желает выпускать оттуда даже по достижении сыном зрелого возраста. Запрос: нахождение своего места в жизни, отношения с женой и отцовство (маленький сын). В начале терапии в контрпереносе я ощущала себя матерью, на которую возлагалась тяжкая ответственность за взрослого сына, который сам стал отцом, но не обрел зрелость в отношениях. Стараясь быть «достаточно хорошей матерью», я терпела неудачу, ощущая раздражение и недовольство клиента, погружаясь в чувства собственной неадекватности и вины.

Полугодовой тайм-аут по инициативе клиента сопровождался моими чувством вины, стыдом и горечью отца, который не смог стать опорой и примером нуждающемуся в них сыну. Вернувшись, клиент уже мог говорить о своих чувствах по поводу отношений, также всплыли ранние воспоминания и появились фантазии о биологическом отце. А я в контрпереносе все более ощущала себя уверенным и стабильным отцом. Можно сказать, что в процессе работы начала происходить та самая символическая передача отцовского благословения, описанная Л. Зойя, столь необходимая современным мужчинам и столь редкая, а подчас и невозможная. И это дает клиенту шанс постепенно обрести то внутреннее состояние, которое позволило бы ему передать впоследствии это благословение и своему сыну, таким образом становясь отцом не только биологически, но и проживая отцовство на архетипическом плане. Образно говоря, освободиться от того самого «комплекса Исаака» и не дать сыну впоследствии самому принять на себя «комплекс Исава».

Заключение
Дж. Парис, говоря об Архетипе Отца, указывает на необходимость сбалансированного подхода к терапии: «Вместо подходов, основывающихся на материнской позиции (питающая грудь), и подходов, использующих отцовские методы (более строгое отношение), подготовка терапевтов должна развивать алхимическое искусство и понимание, какое именно вещество необходимо, когда (время) и в каком количестве (интенсивность). Бывают периоды, когда душе нужна колыбель, в которой она переродится; также случаются моменты, когда требуется практика военных действий. Для борьбы с монстрами, населяющими душу, нужна смелость и решительность. Искусство психологической войны требует качеств архетипа Отца». И далее: «Если терапия предлагает преимущественно эмоциональную поддержку и комфорт, она может дополнить опыт слабости. Чтобы разрушить детские иллюзии, клиент должен хотеть чего-то, кроме любви и присмотра матери» [18].

Л. Зойя, цитируя Э. Сэмуэлса, пишет о том, что «специфической характеристикой отца является содействие в установлении различий, в раскрытии ребёнка, его поступков, его разума. Это …связано с …гипотезой о том, что вместе с отцом рождается возможность умственного проекта; проекта развития, …человеческого потенциала следующего поколения. …В то время, как некогда отец был, прежде всего, сопровождающим на фиксированных путях, сегодня его функция более индивидуализирующая: он способствует специфичности сына» [19]. Дж. Парис, как будто дополняя Зойя, пишет о том, что «общение с детьми в философской манере – это практика самостоятельности для них, это инициация в мир отцовских законов» [20].

Таким образом, в каком контексте мы бы ни размышляли о терапевтическом процессе в каждом конкретном случае, анализируя ли, какой архетип, материнский или отцовский, сейчас выходит на первый план в жизни клиента, пытаясь ли различить присутствие архаичных Богов и героев библейских мифов, мы следуем за потребностью клиента.

Он же в своем терапевтическом странствии проходит путь от ассоциирования (на бессознательном уровне) своего родителя (и аналитика в переносе) с архетипическими образами богов или библейских героев и в контексте их деструктивных проявлений, и в идеализирующем аспекте, до осознавания наличия в собственной психике соответствующих бессознательных содержаний, определяющих его чувства, мысли и действия, и постепенного вхождения в контакт с этим ресурсом.

Соответственно, на разных этапах терапии у клиента присутствует потребность в совершенно разных «отцах-аналитиках». И каждый раз это вызов для нас, нашей чуткости, бережности и способности к со-настройке и на личную динамику клиента, и на архетипическую энергию божественных отцовских фигур, пребывающих в психическом. С этой энергией мы можем соединяться на символическом уровне в процессе терапии, становясь проводниками-посредниками, сопровождая клиентов на пути осознавания, принятия и интеграции образа отца. Позволяя стать не сиротами, незаконнорождёнными или пасынками Богов, а их полноправными детьми – преемниками силы и мудрости, потенциала развития и творения.

Пермь, 2026

--
[1] Зеленский В.В. Базовый курс аналитической психологии, или Юнгианский бревиарий. Изд. 2-е. – М.: «Добросвет», ИД «Городец», 2016. -255 с.
[2] Маркина Н.Ю. Интерпретация астрологической символики: М.: Центр астрологических исследований, 1996. – 166 с.
[3]https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A5%D0%B0%D0%BE%D1%81_(%D0%BC%D0%B8%D1%84%D0%BE%D0%BB%D0%BE%D0%B3%D0%B8%D1%8F)
[4] Болен. Дж. Ш. Боги в каждом мужчине. Архетипы, управляющие жизнью мужчин/Перев. с англ. – М.: ООО Издательство «София», 2007. – 304 с.
[5] Зойя Л. Отец: Исторический, психологический и культурологический анализ. Пер. с англ. – М.: Книжный дом «ЛИБРОКОМ», 2013. – 280 с.
[6] Там же.
[7 ] Болен. Дж. Ш.. Боги в каждом мужчине. Архетипы, управляющие жизнью мужчин/Перев. с англ. – М.: ООО Издательство «София», 2007. – 304 с.
[8] Зойя Л. Отец: Исторический, психологический и культурологический анализ. Пер. с англ. – М.: Книжный дом «ЛИБРОКОМ», 2013. – 280 с.
[9]https://spiritual_culture.academic.ru/2023/%D0%A1%D0%B8%D1%80%D0%BE%D1%82%D0%B0
[10] http://www.maap.pro/biblioteka/stati/myagchenkova-mariya.html
[11]https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%92%D0%BD%D0%B5%D0%B1%D1%80%D0%B0%D1%87%D0%BD%D1%8B%D0%B9_%D1%80%D0%B5%D0%B1%D1%91%D0%BD%D0%BE%D0%BA
[12] Лукьяненко, С.В. Близится утро: М.: АСТ: АСТ Москва: ХРАНИТЕЛЬ, 2007. – 380 с.
[13] https://www.litprichal.ru/work/112486/
[14] https://lektsii.org/10-63154.html
[15] http://www.maap.pro/biblioteka/stati/myagchenkova-mariya.html
[16] Зойя Л.Отец: Исторический, психологический и культурологический анализ. Пер. с англ. – М.: Книжный дом «ЛИБРОКОМ», 2013. – 280 с.
[17] Там же.
[18] http://www.maap.pro/biblioteka/stati/dzhinett_arkhetip_otca.html
[19] Зойя Л. Отец: Исторический, психологический и культурологический анализ. Пер. с англ. – М.: Книжный дом «ЛИБРОКОМ», 2013. – 280 с.
[20] http://www.maap.pro/biblioteka/stati/dzhinett_arkhetip_otca.html