Татьяна Каблучкова
ТЕНЬ ДУШИ НАШЕГО ВРЕМЕНИ
ТЕНЬ ДУШИ НАШЕГО ВРЕМЕНИ
Татьяна Каблучкова
Аналитический психолог, паст-президент УрААП (2020-2024), руководитель психологического Центра "Самость", автор книги "Введение в аналитическую психологию", кандидат РОАП/IAAP.
Это сообщение является продолжением доклада «Особенности души нашего времени», посвящённого современному человечеству, которое находится в состоянии, напоминающем детство, и которое связано, с одной стороны, с технологическим прогрессом, с другой, с отражением наступления астрологической эры Водолея. В этом докладе я сосредоточусь на тени тех признаков души нашего времени, которые год назад были описаны в своём светлом облике. Для этого обратимся к известной работе Юнга по архетипу Младенца и рассмотрим, как четыре качества этого архетипа приходится проживать целым народам, странам и континентам, причём теневые стороны этого архетипического мотива в последнее время оказываются на переднем плане.
В отношении того, что архетип можно в конце концов объяснить и что от него можно избавиться, не должно быть никаких иллюзий. И самые обстоятельные попытки интерпретации – это всего лишь более или менее успешные переводы на другой образный язык. Самое большее, чего можно добиться, – это в воображении следовать за мифом, облекая его в современные одежды.
К.Г. Юнг[1]
Это сообщение станет продолжением моего доклада, который я сделала на нашей зимней конференции в 2021 году[2]. Тогда я сосредоточилась на таких проявлениях современного человека, которые напоминают состояние детства: быстрое удовлетворение потребностей и преимущественное пребывание в виртуальной реальности, являющейся аналогом и воспроизведением реальности психической – фантазии как месте обитания души ребёнка. Я отметила, что такие особенности нынешнего человечества связаны с технологическим прогрессом и искусственностью среды, которой переданы родительские обязанности по поддержанию жизненных потребностей как тела, так и души, а также соблюдения границ и социальной реализации. В этом, несомненно, присутствовала проспективная и позитивная интерпретация происходящего процесса, на которой было сосредоточено моё аналитическое внимание, выдрессированное отмечать позитив и перспективу в любом продукте бессознательного клиента.
В этом же сообщении я сосредоточусь на тени тех признаков души нашего времени, которые были описаны два года назад в светлом своём облике.
Для этого обратимся к известной работе Юнга по архетипу Младенца. Ведь именно через новое младенческое состояние сейчас проходит человечество. Следовательно, все признаки архетипа Божественного ребёнка приходится проживать целым народам, странам и континентам, причём теневые стороны этого архетипического мотива в последнее время оказываются на переднем плане. Так как архетип больше любого индивидуального сознания, то проявляется он именно в массовости, коллективности, особенно когда касается сознания впервые, лишь вторым шагом обретая личную размерность для каждого представителя человечества.
Юнг в комментариях описанной К. Кереньи мифологии Предвечного младенца перечисляет качества этого архетипа, связанные с его собственной сутью. Юнговское высказывание, вынесенное в эпиграф, подчёркивает тщетность попыток сознания избавиться от архетипической атмосферы, охватившей его принудительно и надолго. Потому нам остаются лишь попытки различить и понять то, в чём оказалось нынешнее человечество, облекая Божественного ребёнка в современные одежды текущих событий.
Описывая функцию архетипа, Юнг сначала сосредотачивается на его компенсаторной деятельности относительно односторонности сознательной установки: «И если младенческое состояние коллективной души подвергается вытеснению вплоть до полного исключения, то содержание бессознательного расстраивает сознательные намерения и тормозит, искажает, даже разрушает их реализацию. Прогресс жизнеспособен только при их взаимном сотрудничестве»[3].
Здесь Юнг скорее проявил пророческую позицию относительно Духа нынешнего времени, находясь в периоде исхода предыдущего состояния коллективного сознания. XIX и начало XX века характеризовались закатом патриархального уклада, жёстко расщепляющего все имеющиеся противоположности, каждой отводя её чёткое узаконенное место в социальном проявлении, то есть захватом коллективного сознания архетипом Сенекса в его наиболее жёсткой закостенелой форме. Это касалось, в первую очередь, социальных оболочек для маскулинности и феминности, но отражалось и на других противоположностях: религиозной и секулярной сфер, детства и взрослости, бедности и богатства, отсталости и прогресса (последние расщепляли целые народы и страны). В течение всего ХХ века второй полюс этого архетипического мотива – Пуэр – стал постепенно расшатывать застывшие сенексные категории изнури, смешивая между собой то, что ранее казалось совершенно несовместимым. Этот процесс отразил в своих статьях об искусстве и творчестве Э.Нойманн[4], подчеркнув, что именно творческий человек благодаря своему глубокому контакту с коллективным бессознательным и мощной символотворческой способности может привнести в сложившийся порядок хаос обновляющей архетипической энергии, облекая её в новые формы и сохраняя таким образом связь между порядком и хаосом, Сенексом и Пуэром. Так что Пуэр сначала проник в социальный патриархат через искусство – постмодернизм, абстракционизм и прочие течения, утверждающие примат содержания над формой. Затем он захватил и социальные конструкты, касающиеся обыденной жизни, такие как гендерные роли, приведя к феминизму и сексуальной революции, устранил расовую сегрегацию, установив равенство народов и отменив колонизацию. В нашей стране это вылилось в перестройку всей системы взаимоотношений государства со своими гражданами, что привело к взрыву пуэрской беззаконности и насилия. Вот мы уже и коснулись теневой стороны возвращающегося Пуэра, вечно изменчивого и вечно разрушающего устои границ. Но подробнее о них всё же чуть позже.
Таким образом, компенсация как функция архетипа для сознания, о которой пишет Юнг, касается взаимоотношений двух полюсов одного архетипического мотива, в данном случае это закостеневший в своём порядке сознательный Сенекс, компенсируемый отторгнутым вольным и хаотичным Пуэром. Другими словами, в таком расположении сил сознания и бессознательного принципиального изменения для психики пока не происходит: сознание продолжает осваивать тот же архетип, но его противоположный полюс, связь с которым при расщеплении поддерживается властью. Об этом писал в своей работе А.Гуггенбюль-Крейг[5], подчёркивая, что власть – это не отдельный архетип, а связь полюсов внутри любого архетипа, скрепляющая их в целостную систему и выходящая на первый план при расщеплении в разных носителей. Например, власть мужчин над женщинами в патриархальном социальном укладе была одним из признаков предыдущего Духа времени, а также власть взрослых над детьми, которая при нынешнем компенсаторном перевороте превратилась во власть детских потребностей над любым проявлением родительства и взрослости в целом.
Следующим пунктом Юнг обращается к сущности архетипа Младенца – будущности: «Младенец – это возможное будущее. Поэтому появление этого мотива в психологии индивида, как правило, означает предчувствие будущего развития, пусть даже поначалу он может показаться ретроспективным построением. (…) В процессе индивидуации он предвосхищает образ, возникший при синтезе сознательных и бессознательных элементов личности»[6]. Под последним он имел в виду, конечно, образ Самости как трансцендентирующей сознание целостности, которая проявляется в архетипе Младенца как энтелехия – сила стремления к полноте и завершённости как своей цели[7]. Об этом же гораздо позднее и подробнее писал В.Гигерих в «Логической жизни души» как о том, чем занимается психология в целом: «Трансгрессия, символически осуществляемая при переходе через порог, ни много, ни мало, являет собой инверсию естественного порядка вещей: на первое место ставится то, что логически должно быть на втором месте (в нашем случае обретение Самости); это неотъемлемое предусловие для начала поиска Самости. Вы уже должны быть там, если желаете туда попасть. Вы должны достичь пункта назначения ещё до того, как отправитесь в путь, который должен вас туда привести»[8]. Потому все признаки Божественного ребёнка являются в то же время свойствами Самости, только в начальном своём проявлении и в смешанном виде: и друг с другом без какой-то определённой последовательности, и с буквальной реальностью. Такое же смешение есть в первой картинке «Rosarium philosophorum» «Фонтан Меркурия», в котором все элементы перетекают один в другой и одновременно противостоят друг другу[9], а их дальнейшее раскрытие и взаимодействие попарно продолжатся на последующих девятнадцати картинах. И только в завершении трансформации мы снова встретимся с символом целостности, но уже в дифференцированном и осознанном образе восставшего Христа.
На мой взгляд, обозначенное смешение и одновременное сосуществование противоположностей, содержащихся в архетипе Младенца, и являются той самой тенью Духа нашего времени, о котором я поведу речь, и которые, с одной стороны, отражают полноту и целостность Самости, но, с другой, при единоразовом проявлении приводят к хаосу, разрушая любые мыслимые границы и критерии различимости. Так что, соглашаясь с Юнгом в том, что образ Младенца – это энтелехия Самости, а с Гигерихом, что трансгрессия уже содержит в себе пункт своего назначения, отмечу, что при изначальном своём возникновении этот образ, хотя проспективен и целенаправлен, но всё же скорее монструозен, чем привлекателен, что мы все ощущаем в сегодняшнем дне.
И в этом пункте своей работы Юнг обозначает уже не компенсаторную функцию архетипа, а его принципиальное свойство обновления текущего сознания. Другими словами, тот Пуэр, который компенсировал патриархального Сенекса во второй половине ХХ века на исходе эры Рыб, не является предтечей нынешнего Божественного младенца, захватившего человечество в XXI веке, живущее в истоках эры Водолея. Мы столкнулись с абсолютным обновлением коллективного сознания, подобным такому же на рубеже нашей эры, то есть более двух тысяч лет назад, когда появился образ младенца Христа. Современный Младенец, несущий в себе весь потенциал наступающего этапа развития коллективного сознания, гораздо сильнее и активнее, ибо владеет такими способами передачи информации о себе в массовую культуру, которые даже представить не могли жители Иудеи, свидетельствовавшие о рождении нового Бога.
Кроме того, Юнг отмечает две формы существования архетипа Божественного ребёнка: бог-младенец и юный герой. Главное различие между ними – в полубожественности Героя, который смертен в силу того, что он наполовину человек. По всей видимости, Юнг в этом свойстве рассматриваемого архетипа видит и парадоксальное единство противоположностей, включая противоположности сознания и бессознательного, и встроенную способность начального порыва Самости в реализации своей искры в сознании защищать себя как от поглощения бессознательным, так и от косности текущей установки сознания: «Мотивы незащищенности, покинутости, подверженности опасностям как бы подчёркивают, сколь неопределенна возможность психической целостности, сколь огромны трудности, встречающиеся на пути к достижению этой «высшей цели». Они также высвечивают бессилие и беспомощность жизненного порыва, который делает каждое только что родившееся существо пленником закона максимальной самореализации, в то время как окружающая среда воздвигает всевозможные непреодолимые препятствия на пути индивидуации»[10]. Так что трудности, заключённые в мотиве «меньше малого», и возможности, содержащиеся в противоположной стороне архетипа Младенца «больше большого», персонифицированные образами беспомощного Ребёнка и всесильного Героя, ведут сознание, захваченное им, по неизбежному пути «закона самореализации», отклониться от которого человечеству не представляется возможным, но которое всё же конечно в своём встроенном качестве смертности Героя.
Далее в той же статье Юнг описывает «специальную феноменологию архетипа Младенца»: четыре качества архетипа, отражающие его суть[11]. Вот на них мы и остановимся подробнее, связав их проявления в современности с теневой стороной Духа нашего времени.
Первый из них – покинутость Младенца: «Покинутость, незащищенность, подверженность опасностям и т. д. – все эти понятия относятся к истокам младенца и его таинственного и чудесного рождения. (…) Младенец означает нечто, развивающееся в направлении независимости. Сделать это он может, лишь отделив себя от своих истоков. Поэтому покинутость – необходимое условие, а не просто сопутствующий симптом. (…) Этот символ предвосхищает нарождающееся состояние сознания»[12]. Юнг подчёркивает, что эта покинутость обязательно сопровождается опасностями поглощения и разрушения нового символа целостности, образы которых обязательно присутствуют во всех солярных героических мифах: «(Ему) угрожает, с одной стороны, негативное отношение сознания, а с другой – horror vacui (ужас пустоты) бессознательного. Причём последнее вполне готово поглотить всё потомство, так как (…) разрушение – органическая часть ее игры. Ничто во всем мире не приветствует это новое рождение, хотя оно и есть самый драгоценный плод самой Матери Природы, в котором воплощены будущее и более высокая степень самореализации»[13].
Какие буквальные воплощения этой стороны архетипа Младенца мы видим в современной нам действительности? Как только стал входить в массовое пользование интернет, то есть в последние пару десятилетний по возрастанию, эфир телеканалов, а потом и социальных сетей наводнился новостями о бедственном положении сирот и детей, с которыми плохо обращаются родители, а также про жестокое обращение с животными и массовое пристраивание «брошенок». Причём в последнее время ужасы родительского нападения на своё потомство всё увеличиваются в катастрофичности и детализации подробностей. Началось всё с сообщений о том, как плохо обходятся с сиротами, усыновлёнными из России за рубежом. Одно время такие новости постоянно транслировались со всех медийных источников, отправляя пожирающее чудовище бессознательного проективно за океан или хотя бы за границу страны. Потом, по мере захватывания этим архетипическим мотивом всё бóльших масс населения и всё бóльшего объёма сознания внутрипсихически у каждого, случаи жестокого обращения с детьми становятся чуть ли ни центром новостийных программ, причём происходят они постоянно под боком обычных граждан, которые и сообщают о них массово журналистам, сами снимая всё на видео. Кстати, можно предположить, что именно доступность фиксирования событий каждому владельцу смартфона является причиной этого явления. Однако интенсивность эмоционального фона, заставляющего из всех новостей сосредотачиваться на детях и их страданиях, указывает на архетипическую подложку, фильтрующую окружающие происшествия сквозь собственные содержания, оставляя только то, что ему соответствует.
В последнее время это архетипическое свойство Божественного младенца быть покинутым и подвергаться опасности приняла форму такого обязательного раздела новостийных передач, как помощь смертельно больным детям. Архетип обрёл лицо, с одной стороны, безвинно страдающего ребёнка со следами измождённости и медицинских вмешательств, сопровождаемого тоскливыми матерями, бессильными справиться своими силами с невидимой, но разрушительной болезнью (Юнг отмечал, что в опасности может оказываться Младенец с его матерью, подвергающейся гонениям вместе с ребёнком, как Дева Мария с Иисусом[14]). С другой, спасительные силы бессознательного, поддерживающие обновляющую тенденцию Самости и противостоящие её же деструктивной тёмной стороне, захватывают зрителя, превращая его в часть коллективного действа по спасению Божественного ребёнка. Именно массовость этого явления вкупе с образовавшимся жёстко закреплённым местом в новостях для подобного разыгрывания архетипического паттерна указывают на силы, стоящие за ним и далеко выходящие за пределы единичных случаев болезни детей и частных жестов благотворительности.
Но архетипу оказалось, конечно же, мало такого слишком буквального разыгрывания спасения конкретных детей из лап конкретных взрослых, в силу слабости Эго захваченных разрушающими силами того же самого архетипического мотива, или излечения их тел от тех же самых сил, только в соматическом разыгрывании драмы героического мифа. В этом недостаточно метафорического, да и масштаб для общечеловеческого обновления коллективного сознания мелковат. И тогда он стал воплощаться в более развёрнутом варианте, захватив в своё распоряжение целые страны.
Для начала он оборотился пандемией коронавируса, дав возможность каждому человеку на планете прочувствовать свою уязвимость перед невидимыми силами бессознательного, могущими в любой момент удушить его, как Ламии и Лилит душили младенцев на протяжении нескольких тысячелетий истории. Воплощением защитных сил выступили врачи и учёные, разрабатывающие лекарства и вакцины от новой напасти такого глобального масштаба, с которым человечество ещё не сталкивалось. По закону жанра, полюса архетипического мотива в любой момент могли перевернуться, и тогда уже врачи и учёные вдруг превращались в восприятии людей в создателей и распространителей невидимой удушающей смерти. Именно природность, всеобщность и невозможность напрямую контактировать с опасностью – ни видеть, ни ощущать её источник – выдают архетипическую сущность этой всемирной заразы, отражая истинное рождение архетипа Младенца внутри коллективного сознания человечества.
Пары лет хватило, чтобы эта форма воплощения архетипического мотива истощила себя, а развитое сознание смогло относительно обуздать физическую основу воплощения деструктивной части разыгрываемого действа. И архетип сделал следующий шаг внутрь сознания, гораздо более материально ощутимый, следовательно, глубже воплощённый. Конфликт двух полюсов – Младенца как символа обновления и независимости сознания от бессознательного и сил устаревшего формата сознания вкупе с противодействующим обновлению бессознательным – выразился в прямом военном столкновении между странами.
В этом же сообщении я сосредоточусь на тени тех признаков души нашего времени, которые были описаны два года назад в светлом своём облике.
Для этого обратимся к известной работе Юнга по архетипу Младенца. Ведь именно через новое младенческое состояние сейчас проходит человечество. Следовательно, все признаки архетипа Божественного ребёнка приходится проживать целым народам, странам и континентам, причём теневые стороны этого архетипического мотива в последнее время оказываются на переднем плане. Так как архетип больше любого индивидуального сознания, то проявляется он именно в массовости, коллективности, особенно когда касается сознания впервые, лишь вторым шагом обретая личную размерность для каждого представителя человечества.
Юнг в комментариях описанной К. Кереньи мифологии Предвечного младенца перечисляет качества этого архетипа, связанные с его собственной сутью. Юнговское высказывание, вынесенное в эпиграф, подчёркивает тщетность попыток сознания избавиться от архетипической атмосферы, охватившей его принудительно и надолго. Потому нам остаются лишь попытки различить и понять то, в чём оказалось нынешнее человечество, облекая Божественного ребёнка в современные одежды текущих событий.
Описывая функцию архетипа, Юнг сначала сосредотачивается на его компенсаторной деятельности относительно односторонности сознательной установки: «И если младенческое состояние коллективной души подвергается вытеснению вплоть до полного исключения, то содержание бессознательного расстраивает сознательные намерения и тормозит, искажает, даже разрушает их реализацию. Прогресс жизнеспособен только при их взаимном сотрудничестве»[3].
Здесь Юнг скорее проявил пророческую позицию относительно Духа нынешнего времени, находясь в периоде исхода предыдущего состояния коллективного сознания. XIX и начало XX века характеризовались закатом патриархального уклада, жёстко расщепляющего все имеющиеся противоположности, каждой отводя её чёткое узаконенное место в социальном проявлении, то есть захватом коллективного сознания архетипом Сенекса в его наиболее жёсткой закостенелой форме. Это касалось, в первую очередь, социальных оболочек для маскулинности и феминности, но отражалось и на других противоположностях: религиозной и секулярной сфер, детства и взрослости, бедности и богатства, отсталости и прогресса (последние расщепляли целые народы и страны). В течение всего ХХ века второй полюс этого архетипического мотива – Пуэр – стал постепенно расшатывать застывшие сенексные категории изнури, смешивая между собой то, что ранее казалось совершенно несовместимым. Этот процесс отразил в своих статьях об искусстве и творчестве Э.Нойманн[4], подчеркнув, что именно творческий человек благодаря своему глубокому контакту с коллективным бессознательным и мощной символотворческой способности может привнести в сложившийся порядок хаос обновляющей архетипической энергии, облекая её в новые формы и сохраняя таким образом связь между порядком и хаосом, Сенексом и Пуэром. Так что Пуэр сначала проник в социальный патриархат через искусство – постмодернизм, абстракционизм и прочие течения, утверждающие примат содержания над формой. Затем он захватил и социальные конструкты, касающиеся обыденной жизни, такие как гендерные роли, приведя к феминизму и сексуальной революции, устранил расовую сегрегацию, установив равенство народов и отменив колонизацию. В нашей стране это вылилось в перестройку всей системы взаимоотношений государства со своими гражданами, что привело к взрыву пуэрской беззаконности и насилия. Вот мы уже и коснулись теневой стороны возвращающегося Пуэра, вечно изменчивого и вечно разрушающего устои границ. Но подробнее о них всё же чуть позже.
Таким образом, компенсация как функция архетипа для сознания, о которой пишет Юнг, касается взаимоотношений двух полюсов одного архетипического мотива, в данном случае это закостеневший в своём порядке сознательный Сенекс, компенсируемый отторгнутым вольным и хаотичным Пуэром. Другими словами, в таком расположении сил сознания и бессознательного принципиального изменения для психики пока не происходит: сознание продолжает осваивать тот же архетип, но его противоположный полюс, связь с которым при расщеплении поддерживается властью. Об этом писал в своей работе А.Гуггенбюль-Крейг[5], подчёркивая, что власть – это не отдельный архетип, а связь полюсов внутри любого архетипа, скрепляющая их в целостную систему и выходящая на первый план при расщеплении в разных носителей. Например, власть мужчин над женщинами в патриархальном социальном укладе была одним из признаков предыдущего Духа времени, а также власть взрослых над детьми, которая при нынешнем компенсаторном перевороте превратилась во власть детских потребностей над любым проявлением родительства и взрослости в целом.
Следующим пунктом Юнг обращается к сущности архетипа Младенца – будущности: «Младенец – это возможное будущее. Поэтому появление этого мотива в психологии индивида, как правило, означает предчувствие будущего развития, пусть даже поначалу он может показаться ретроспективным построением. (…) В процессе индивидуации он предвосхищает образ, возникший при синтезе сознательных и бессознательных элементов личности»[6]. Под последним он имел в виду, конечно, образ Самости как трансцендентирующей сознание целостности, которая проявляется в архетипе Младенца как энтелехия – сила стремления к полноте и завершённости как своей цели[7]. Об этом же гораздо позднее и подробнее писал В.Гигерих в «Логической жизни души» как о том, чем занимается психология в целом: «Трансгрессия, символически осуществляемая при переходе через порог, ни много, ни мало, являет собой инверсию естественного порядка вещей: на первое место ставится то, что логически должно быть на втором месте (в нашем случае обретение Самости); это неотъемлемое предусловие для начала поиска Самости. Вы уже должны быть там, если желаете туда попасть. Вы должны достичь пункта назначения ещё до того, как отправитесь в путь, который должен вас туда привести»[8]. Потому все признаки Божественного ребёнка являются в то же время свойствами Самости, только в начальном своём проявлении и в смешанном виде: и друг с другом без какой-то определённой последовательности, и с буквальной реальностью. Такое же смешение есть в первой картинке «Rosarium philosophorum» «Фонтан Меркурия», в котором все элементы перетекают один в другой и одновременно противостоят друг другу[9], а их дальнейшее раскрытие и взаимодействие попарно продолжатся на последующих девятнадцати картинах. И только в завершении трансформации мы снова встретимся с символом целостности, но уже в дифференцированном и осознанном образе восставшего Христа.
На мой взгляд, обозначенное смешение и одновременное сосуществование противоположностей, содержащихся в архетипе Младенца, и являются той самой тенью Духа нашего времени, о котором я поведу речь, и которые, с одной стороны, отражают полноту и целостность Самости, но, с другой, при единоразовом проявлении приводят к хаосу, разрушая любые мыслимые границы и критерии различимости. Так что, соглашаясь с Юнгом в том, что образ Младенца – это энтелехия Самости, а с Гигерихом, что трансгрессия уже содержит в себе пункт своего назначения, отмечу, что при изначальном своём возникновении этот образ, хотя проспективен и целенаправлен, но всё же скорее монструозен, чем привлекателен, что мы все ощущаем в сегодняшнем дне.
И в этом пункте своей работы Юнг обозначает уже не компенсаторную функцию архетипа, а его принципиальное свойство обновления текущего сознания. Другими словами, тот Пуэр, который компенсировал патриархального Сенекса во второй половине ХХ века на исходе эры Рыб, не является предтечей нынешнего Божественного младенца, захватившего человечество в XXI веке, живущее в истоках эры Водолея. Мы столкнулись с абсолютным обновлением коллективного сознания, подобным такому же на рубеже нашей эры, то есть более двух тысяч лет назад, когда появился образ младенца Христа. Современный Младенец, несущий в себе весь потенциал наступающего этапа развития коллективного сознания, гораздо сильнее и активнее, ибо владеет такими способами передачи информации о себе в массовую культуру, которые даже представить не могли жители Иудеи, свидетельствовавшие о рождении нового Бога.
Кроме того, Юнг отмечает две формы существования архетипа Божественного ребёнка: бог-младенец и юный герой. Главное различие между ними – в полубожественности Героя, который смертен в силу того, что он наполовину человек. По всей видимости, Юнг в этом свойстве рассматриваемого архетипа видит и парадоксальное единство противоположностей, включая противоположности сознания и бессознательного, и встроенную способность начального порыва Самости в реализации своей искры в сознании защищать себя как от поглощения бессознательным, так и от косности текущей установки сознания: «Мотивы незащищенности, покинутости, подверженности опасностям как бы подчёркивают, сколь неопределенна возможность психической целостности, сколь огромны трудности, встречающиеся на пути к достижению этой «высшей цели». Они также высвечивают бессилие и беспомощность жизненного порыва, который делает каждое только что родившееся существо пленником закона максимальной самореализации, в то время как окружающая среда воздвигает всевозможные непреодолимые препятствия на пути индивидуации»[10]. Так что трудности, заключённые в мотиве «меньше малого», и возможности, содержащиеся в противоположной стороне архетипа Младенца «больше большого», персонифицированные образами беспомощного Ребёнка и всесильного Героя, ведут сознание, захваченное им, по неизбежному пути «закона самореализации», отклониться от которого человечеству не представляется возможным, но которое всё же конечно в своём встроенном качестве смертности Героя.
Далее в той же статье Юнг описывает «специальную феноменологию архетипа Младенца»: четыре качества архетипа, отражающие его суть[11]. Вот на них мы и остановимся подробнее, связав их проявления в современности с теневой стороной Духа нашего времени.
Первый из них – покинутость Младенца: «Покинутость, незащищенность, подверженность опасностям и т. д. – все эти понятия относятся к истокам младенца и его таинственного и чудесного рождения. (…) Младенец означает нечто, развивающееся в направлении независимости. Сделать это он может, лишь отделив себя от своих истоков. Поэтому покинутость – необходимое условие, а не просто сопутствующий симптом. (…) Этот символ предвосхищает нарождающееся состояние сознания»[12]. Юнг подчёркивает, что эта покинутость обязательно сопровождается опасностями поглощения и разрушения нового символа целостности, образы которых обязательно присутствуют во всех солярных героических мифах: «(Ему) угрожает, с одной стороны, негативное отношение сознания, а с другой – horror vacui (ужас пустоты) бессознательного. Причём последнее вполне готово поглотить всё потомство, так как (…) разрушение – органическая часть ее игры. Ничто во всем мире не приветствует это новое рождение, хотя оно и есть самый драгоценный плод самой Матери Природы, в котором воплощены будущее и более высокая степень самореализации»[13].
Какие буквальные воплощения этой стороны архетипа Младенца мы видим в современной нам действительности? Как только стал входить в массовое пользование интернет, то есть в последние пару десятилетний по возрастанию, эфир телеканалов, а потом и социальных сетей наводнился новостями о бедственном положении сирот и детей, с которыми плохо обращаются родители, а также про жестокое обращение с животными и массовое пристраивание «брошенок». Причём в последнее время ужасы родительского нападения на своё потомство всё увеличиваются в катастрофичности и детализации подробностей. Началось всё с сообщений о том, как плохо обходятся с сиротами, усыновлёнными из России за рубежом. Одно время такие новости постоянно транслировались со всех медийных источников, отправляя пожирающее чудовище бессознательного проективно за океан или хотя бы за границу страны. Потом, по мере захватывания этим архетипическим мотивом всё бóльших масс населения и всё бóльшего объёма сознания внутрипсихически у каждого, случаи жестокого обращения с детьми становятся чуть ли ни центром новостийных программ, причём происходят они постоянно под боком обычных граждан, которые и сообщают о них массово журналистам, сами снимая всё на видео. Кстати, можно предположить, что именно доступность фиксирования событий каждому владельцу смартфона является причиной этого явления. Однако интенсивность эмоционального фона, заставляющего из всех новостей сосредотачиваться на детях и их страданиях, указывает на архетипическую подложку, фильтрующую окружающие происшествия сквозь собственные содержания, оставляя только то, что ему соответствует.
В последнее время это архетипическое свойство Божественного младенца быть покинутым и подвергаться опасности приняла форму такого обязательного раздела новостийных передач, как помощь смертельно больным детям. Архетип обрёл лицо, с одной стороны, безвинно страдающего ребёнка со следами измождённости и медицинских вмешательств, сопровождаемого тоскливыми матерями, бессильными справиться своими силами с невидимой, но разрушительной болезнью (Юнг отмечал, что в опасности может оказываться Младенец с его матерью, подвергающейся гонениям вместе с ребёнком, как Дева Мария с Иисусом[14]). С другой, спасительные силы бессознательного, поддерживающие обновляющую тенденцию Самости и противостоящие её же деструктивной тёмной стороне, захватывают зрителя, превращая его в часть коллективного действа по спасению Божественного ребёнка. Именно массовость этого явления вкупе с образовавшимся жёстко закреплённым местом в новостях для подобного разыгрывания архетипического паттерна указывают на силы, стоящие за ним и далеко выходящие за пределы единичных случаев болезни детей и частных жестов благотворительности.
Но архетипу оказалось, конечно же, мало такого слишком буквального разыгрывания спасения конкретных детей из лап конкретных взрослых, в силу слабости Эго захваченных разрушающими силами того же самого архетипического мотива, или излечения их тел от тех же самых сил, только в соматическом разыгрывании драмы героического мифа. В этом недостаточно метафорического, да и масштаб для общечеловеческого обновления коллективного сознания мелковат. И тогда он стал воплощаться в более развёрнутом варианте, захватив в своё распоряжение целые страны.
Для начала он оборотился пандемией коронавируса, дав возможность каждому человеку на планете прочувствовать свою уязвимость перед невидимыми силами бессознательного, могущими в любой момент удушить его, как Ламии и Лилит душили младенцев на протяжении нескольких тысячелетий истории. Воплощением защитных сил выступили врачи и учёные, разрабатывающие лекарства и вакцины от новой напасти такого глобального масштаба, с которым человечество ещё не сталкивалось. По закону жанра, полюса архетипического мотива в любой момент могли перевернуться, и тогда уже врачи и учёные вдруг превращались в восприятии людей в создателей и распространителей невидимой удушающей смерти. Именно природность, всеобщность и невозможность напрямую контактировать с опасностью – ни видеть, ни ощущать её источник – выдают архетипическую сущность этой всемирной заразы, отражая истинное рождение архетипа Младенца внутри коллективного сознания человечества.
Пары лет хватило, чтобы эта форма воплощения архетипического мотива истощила себя, а развитое сознание смогло относительно обуздать физическую основу воплощения деструктивной части разыгрываемого действа. И архетип сделал следующий шаг внутрь сознания, гораздо более материально ощутимый, следовательно, глубже воплощённый. Конфликт двух полюсов – Младенца как символа обновления и независимости сознания от бессознательного и сил устаревшего формата сознания вкупе с противодействующим обновлению бессознательным – выразился в прямом военном столкновении между странами.
Если посмотреть на украинский конфликт с этой точки зрения, можно заметить все признаки борьбы покинутого из-за стремления к независимости Божественного младенца с разрушительными силами как сенексного закостенелого сознания, так и с деструктивной тенденцией бессознательного. Желание независимости небольшой территории между Россией и Украиной привела к масштабным боевым действиям, затянувшим в себя весь цивилизованный мир. Архетип совершенно равнодушен к носителю своего содержания и форме собственного воплощения. Потому в качестве агрессоров и несчастных, страдающих, но отчаянно сопротивляющихся поглощению Младенцев выступают разные участники конфликта в разное время и в зависимости от точки зрения смотрящего. Можно предположить (это сугубо авторский взгляд на события!), что изначально Божественный Ребёнок вошёл в две пограничные области, а Ирод, отдавший приказ к избиению младенцев, в правительство Украины. Соответственно, спасительные тенденции того же бессознательного притянули ближайшего соседа с восточной границы. Но с западной стороны этот акт спасения символа обновления был воспринят в абсолютно перевёрнутом варианте, и тому тоже есть основания, базирующиеся на иных проекциях из текущего состояния коллективного сознания европейских стран и Америки. Теперь покинутый Младенец, атакованный коварным восточным чудовищем, бродит по миру, ища защиты, приюта и помощи у сильных мира сего. И те, идентифицируясь со спасителями света жизни, бросают все силы на это благое дело против чудовищного супостата, развернувшего военные действия против беспомощного существа, всего лишь борющегося за свою независимость и целостность. Чем не повторение ежедневных актов спасения больных детей путём перечисления определённой суммы по смс?
Но архетипический мотив ещё только начал своё парадное шествие по современному коллективному сознанию. И предыдущий способ его воплощения снова истощил свои возможности по реализации всей полноты смыслов архетипа, так что понадобился новый носитель с гораздо бóльшим зарядом аффекта. И вот он достигает тех врат на карте нашей планеты, через которые первые люди ступили на обширные области за пределами колыбели человечества – Африки. Эта географическая часть Земли многократно выступала плацдармом для разворачивания архетипической драмы рождения Божественного младенца, и последний раз это было около двух тысяч лет назад. Нынешнее возвращение в эту же область маркирует глобальность происходящего процесса обновления всего человечества, как это было во времена зарождения христианства. Буквальная жестокость по уничтожению всех, кто претендует на эти земли, слишком открыто предъявляет сознанию безликую и бесчувственную природу архетипических смыслов отвоёвывания покинутым и бездомным Божественным ребёнком своего места в поле сознания, совершенно не учитывающим никакие тонкости человеческих связей и переживаний. Тотальность захваченности праведностью совершаемых убийств, одержимость получения своей земли именно таким способом, скорее характерным для территориальных конфликтов двухтысячелетней давности, совершенно не соотносится с уровнем развития современного человечества. И здесь мы снова можем видеть характерный для архетипического паттерна переворот ролей страдающей и нападающей сторон в зависимости от текущего момента и точки зрения наблюдателя.
Увы, скорого прекращения подобных вторжений Младенца с его преследователями и спасителями ожидать не стоит. Весь вопрос в форме, которую примет вся эта свита Божественного ребёнка через некоторое время, когда вновь захваченные носители его содержаний истощат свой потенциал соответствия ему.
Возвращаемся к самому архетипу Младенца. Второе его свойство, которое рассмотрел Юнг, – непобедимость. Он отмечает, как бы описывая нынешнюю политическую ситуацию: «Сознание захвачено конфликтной ситуацией, и борющиеся силы кажутся столь непреодолимыми, что младенец как изолированное содержание не обнаруживает никакой связи с сознательными факторами. (…) Но миф утверждает обратное: поскольку младенец одарен высшими силами, он вопреки ожиданиям преодолеет все опасности. (…) Он воплощает жизненные силы, которые находятся за пределами ограниченного пространства нашего сознания, он олицетворяет пути и возможности, неведомые одностороннему сознанию. Младенец – это символ целостности глубинных начал Природы. Он представляет самое сильное и непреодолимое желание, присущее каждому существу, – желание самореализации»[15].
Это свойство архетипа Младенца выводит нас из зачарованности жестокостью, сопровождающей его появление на свет сознания, и позволяет заметить тот потенциал, который уже разворачивается в актуальность в современном мире по сравнению с предыдущими стадиями развития человечества. Именно об этой стороне Божественного ребёнка как проявлению эры Водолея я рассказывала в предыдущем докладе, отмечая огромный прорыв цифровизации по сравнению с точным аналоговым воспроизведением всего, что может создать человек, отражающий в своей искусственной деятельности естественное творение природы. Возможность воспринимать отдельные детали и комбинировать их в собственной последовательности привела к созданию алфавитной письменности, арифметики и, в конечном счёте, современной цифровой технологии, настолько информационно ёмкой, что может вместить в себя все достижения человечества за всю историю её существования. Это ли не потенциал всезнания и всемогущества Самости? Теперь современный человек почти не нуждается в материальных носителях в своей жизни, кроме минимального обеспечения жизнедеятельности тела, а всё остальное можно воспроизвести в виртуальной реальности, а благодаря ей воплотить и в реальности вещественной. Тем самым он почти уподобился архетипическим структурам, использующим для своего воплощения любой подручный материал, при этом сохраняя свою суть и реализуя свой замысел в исходной полноте смыслов.
Теневая сторона этого качества Божественного ребёнка – одержимость теми самыми непреодолимыми и непобедимыми силами самореализации, которые составляют смысл данного архетипического мотива и которым, как и любым подобным архетипическим порывам, совершенно всё равно, в каком виде воплотиться. Без сомнения, стремление к самореализации, заложенное в архетипе Младенца Самостью и являющееся её неотъемлемым свойством, непобедимо в любом живом существе. Но то, какие иной раз оно принимает современные формы, вызывает священный ужас перед тотипотентностью этого Ребёнка и его совершенной неразборчивостью в средствах.
Я имею в виду неразборчивость, в первую очередь, этическую, в способах самореализации современных молодых и не очень людей, в основном, в интернет-пространстве, но не только. Вообще само слово «самореализация» стало практически притчей во языцех, которую сейчас склоняют направо и налево, всё чаще подразумевая под ней любую выходку, какая только придёт на ум, чтобы показать и даже продать её в соцсетях. Например, всевозможные стримы, об этике на которых даже не вспоминают, и инфобизнесе, где продают любые навыки, а чаще обещания навыков, которые можно получить всего за несколько просмотров. Всё это соревнование за то, кто покажет себя более индивидуальным и отличным от других, напоминает мне сюжет из книги Карен Прайор о кликер-дрессировке дельфинов[16]. В эксперименте дрессировщик стал поощрять только такие трюки животных, которые те не делали ранее. Что только ни начали вытворять дельфины, как только до них дошло, за что они получат свой приз! Не только весьма ощутимые деньги, но даже просто лайки под необычными постами являются точно таким же позитивным подкреплением для интернет-пользователей, как щелчок кликера, заменяющий дельфинам обещанную рыбку. Другими словами, ничего сугубо человеческого в подобном поведении нет, тем более какой бы то ни было «индивидуальности», которая поставлена Божественным ребёнком над всеми правилами морали уходящего этапа патриархата.
А ведь именно это понятие – «индивидуальность», «становление самим собой» – сейчас стало не просто психологическим термином, оно вошло в массовое использование вместе с основами популярной психологии. Это, с одной стороны, один из признаков эры Водолея как самого гуманистического знака зодиака, все средства направляющий на благополучие человека, что и привело к развитию психологии в последние полторы сотни лет. С другой, архетипический мотив Божественного ребёнка принёс собой не только понятие индивидуальности как отдельности от остальной психики (то есть качество покинутости), но необходимости её постоянно демонстрировать и отстаивать. В более мягком варианте эта непобедимость стала проявляться в текстах популярной психологии, которые посвящены всевозможным «токсичным людям», «абьюзерам» и «нарциссам», которые портят жизнь и нападают на «настоящую индивидуальность» их бедных жертв. Так борьба за покинутого Младенца перенеслась в область психологии, приняв облик ужасных партнёров, от которых надо избавляться с помощью обращения к спасительным психологическим техникам или психологам, которые помогут сепарироваться от них в собственную индивидуальную жизнь, наполненную настоящей самореализацией.
Ещё один штрих к Тени непобедимости порыва к самореализации этого архетипа, на который я уже намекнула отсылкой к популярной психологии, – отсутствие различения между искрой обновляющего потенциала Самости, заложенной в Божественном ребёнке, и реализацией запросов Эго. В начале вхождения любого архетипа в сознание Эго настолько захвачено им, что не имеет никакой возможности отличить себя от не принадлежащей ему энергии, идущей из глубин объективной психики. Потому неизбежно приписывает себе все стремления и возможности того архетипического мотива, который явился к нему и захватил его волю и фокус восприятия окружающего мира. В результате мы сейчас имеем все возможные варианты появления инфляции Эго через все доступные на настоящий момент способы удовлетворения его хотелок относительно не только материальных жизненных благ, но даже внешнего вида тела, которое всё ближе к идеальности форм и вечной молодости, являющейся сутью Божественного ребёнка.
Снижение критериев различения и постановка во главу угла той самой толерантности приводит к хаосу в сфере действительных возможностей воплощения потенциала Самости в каждой истинной индивидуальности. От последней не остаётся и следа, когда новые атрибуты красоты и отличности от других захватывают массово и могут менять под себя даже физические параметры тела, устраняя в результате естественные, истинно индивидуальные различия. Оставаться природным, урождённым в своих несовершенствах сейчас не модно. Все шероховатости выравниваются, кривизна выпрямляется, а плоскость изгибается в нужных объёмах. И мы имеем до удивления одинаковые лица и тела без возраста и личностных особенностей. Так Божественной ребёнок играет с человеческой телесностью, как со своими куклами, заставляя людей выглядеть, как ему хочется, и делать то, что его развлекает. А фантазия у архетипа безгранична, как и его непобедимый потенциал самореализации.
И здесь мы подошли к третьему качеству архетипа, рассмотренного Юнгом, – гермафродитизму Младенца.
Удивительно сталкиваться с юнговским провидческим текстом, который сам автор понимал под другим углом, соответствующим его духу времени, – как компенсацию жёстко расщеплённого на противоположности патриархального сознания, которое необходимо соединить с женским бессознательным, союз с которым восстановит целостность психического, отражённого в символе гермафродита: «Гермафродитизм означает не что иное, как союз наиболее сильных и крайних противоположностей. (…) Эта исконная идея стала символом творческого единения противоположностей, в полном смысле слова «объединяющим символом». (…) По мере развития цивилизации бисексуальное первобытное существо превращается в символ единства личности, символ Самости, в котором примиряется война противоположностей. (…) Целостность заключается в союзе сознательной и бессознательной личности»[17].
В такой трактовке прослеживается категоричное разделение маскулинного и фемининного, сознания и бессознательного, присущее исходу эры Рыб, которое было необходимо компенсировать символами воссоединения. Но сквозь принадлежащее своему времени сознание Юнга пробивается Дух глубин, который содержит в себе тот смысл символа, который стал актуален несколько десятилетий спустя в сознании человечества начала новой эпохи. Приведу цитату, как нельзя более точно описывающую нынешнее проявления гермафродитизма Божественного ребёнка, родившегося в современном коллективном сознании: «Если бы гермафродит был только продуктом примитивной недифференцированности, то с ростом цивилизации нам пришлось бы ожидать его скорого исчезновения. Но это совсем не так: напротив, как мы видим (…), эта идея на высоких и даже высших уровнях культуры вновь и вновь захватывает человеческое воображение. (…) Своим функциональным значением этот символ отныне указывает не назад, а вперед – на цель, которая еще не достигнута»[18].
Hieros gamos, священный брак между патриархальным сознанием и фемининным бессознательным, о необходимости которого Юнг писал во всех своих работах на эту тему, состоялся, их coniunctio привела к рождению нового этапа развития коллективного сознания человечества. Этот качественный скачок отразился в архетипическом мотиве Божественного ребёнка, рождённого Божественной парой предыдущей эпохи. Поэтому соединение противоположностей, достигнутое в прошлом, становится образом цели развития современного сознания, находящегося в стадии их абсолютного смешения, той «примитивной недифференцированности», о которой писал Юнг как о состоянии сознания на заре цивилизации, а Гигерих обозначал как непременное условие индивидуации: «Вы должны достичь пункта назначения ещё до того, как отправитесь в путь, который должен вас туда привести»[19].
Думаю, стало уже понятно, о каком смешении противоположностей я говорю как о Тени души нашего времени. В самом прямом и буквальном смысле гермафродитизм стал захватывать современную цивилизацию. Сначала он выразился в движениях так называемых сексуальных меньшинств, которые в течением времени стали чуть ли не доминирующим большинством, как минимум, в интернет-пространстве и новостийных программах. В нашей стране этой тенденции пытаются поставить заслон государственным запретом, но никакие человеческие законы не способны противостоять архетипическому порыву. Он уже подчинил себе страны, которые дальше продвинулись по пути конъюнкции противоположностей в своей истории и раньше достигли порога вхождения в их поле сознания Божественного ребёнка с его инфантильной полиморфной сексуальностью, как именовал её Фрейд. Россия, подверженная расщеплению противоположностей в значительно большей степени в силу травматичной коллективной истории и географического положения посредника между Западом и Востоком, всё ещё сопротивляется подобному первичному смешению того, чему пристало быть сначала раздельным, а потом комплементарным.
В гомосексуальности, в первую очередь, внешне нарушается комплементарность мужского и женского, во вторую, внутренне – соотнесённость пола тела и гендерная идентичность Эго. Это и сбивает с толку более дифференцированное патриархальное сознание, привыкшее воспринимать внешнее проявление человеческих предпочтений как отражение внутрипсихического состояния. Божественный ребёнок, пришедший на смену патриарху, смешал между собой не только феминность с маскулинностью, но и психическое с телесным. Его способность пользоваться деталями природной реальности как кирпичиками для создания собственного искусственного мира, как это уже было в примерах изобретения алфавитной письменности и цифровизации информации, на нынешнем этапе истории человечества захватила область фемининных и маскулинных качеств души, превратив их в самостоятельные сущности, которые можно комбинировать в любых сочетаниях независимо ни от каких других факторов. А к последним, между прочим, оказалось отнесено биологическое тело человека – со всеми его вполне определёнными и чётко проявленными признаками пола. Они стали совершенно не важны, их игнорируют, как игнорировал бы маленький ребёнок чёткие указания родителя о необходимости учитывания свойств окружающей действительности.
Божественный же ребёнок может менять эту действительность так же, как человеческий ребёнок в своей фантазии способен придавать вещам нужные ему свойства и возможности. Только архетипический мотив, реализующий свою тотипотентность через уже взрослых и дееспособных современных людей, толкает их воплощать детское воображение в материальную реальность, благо технологический прогресс достиг такого уровня, что предмет фантазии можно просто печатать на 3D-принтере, а уж тем более воспроизводить в виртуальном пространстве.
И следующим шагом архетипический гермафродитизм Божественного ребёнка стал воплощаться в снижении всяких критериев различимости пола и гендера. В гомосексуализме, по крайней мере, не отрицается пол тела, просто смещаются предпочтения пола партнёра. А вот в трансгендерности уже нет никаких преград перед воплощением психического в телесный облик. Да, в психике феминность и маскулинность – равные и противоположные способы проявления себя и взаимодействия с другими, основанные на архетипических принципах Эроса и Логоса. И да, в течение жизненного пути каждый индивид заново и в определённой последовательности осваивает их, базируясь, с одной стороны, на психических закономерностях развития сознания из бессознательного, с другой, на факте биологической реальности своей телесности и неизбежных проекциях на эту конкретную телесность феминности или маскулинности.
Но дифференциация – дело будущего для Божественного ребёнка в его ипостаси архетипа Младенца. В психике он напрямую связан и является комплементарной составляющей архетипического мотива Уробороса, он – центр, вокруг которого располагается Уроборическая Мать, и «который опять возникает в по-детски невинных проказах новой жизни, окруженный морскими существами – дельфинами и тритонами. Море – характерный символ для бессознательного, мать всего живого»[20]. Оба они по своей сути гермафродитичны, ибо для разделения противоположностей, заключённых в этой первичной архетипической смеси, предстоит огромный путь развития сознания. Предыдущий этап дифференциации Божественного младенца-Христа на брачную пару Патриарха и Девы Марии занял более двух тысяч лет. Так что не стоит ожидать скорого прекращения экспериментов с трансгендерами, искусственной задержкой полового созревания детей до их решения, какого пола они хотят быть, и внешнего стирания различий между полами.
В этих современных проявлениях трансгендерности как гермафродитичной тени Божественного ребёнка проглядывает и уроборическая Мать, которая сама не дифференцирована на материнское и отцовское, потому не может дать своему отпрыску никаких внешних критериев различения, что к какому полу или гендеру относится и чем они вообще отличаются друг от друга. С одной стороны, это знак, что в родительстве происходит такое же освобождение отцовства и материнства от привязки к полу, какое мы наблюдаем в случае открепления гендера от тела. С другой, преимущественно материнское родительство – окружающее заботой, поддержкой и поощрением любого пресловутого самовыражения – чревато утратой социальных критериев приемлемости и общепринятых правил, являющихся свойствами архетипического отцовства. Опять же, до дифференциации не только феминности и маскулинности, но и материнства и отцовства ещё долгий путь развития современного человечества. А пока повальное потакание любым прихотям детской фантазии о всемогуществе и отсутствия нужды в выборе, а значит, и необходимости переживать напряжение горевания, а также ярость при малейшем отказе, выливающаяся в международные конфликты, в которых виден след патриархального уробороса вместо дифференцированной отцовской позиции, становятся нашей обыденной реальностью обитания Божественного ребёнка внутри Уроборического родителя.
И, наконец, четвёртое качество архетипа Младенца, выделенное Юнгом, – «Младенец как начало и конец». Он описывает его так: «Поскольку младенец при определенных условиях (например, в случае Гермеса и Дактиля) тесно связан с фаллосом – символом порождения, он вновь появляется в виде могильного фаллоса, символа обновленного порождения. Отсюда младенец – renatus in novam infantiam (дитя, возрождённое в себе подобном). Он и начало, и конец, изначальное и конечное создание»[21]. И далее он подытоживает всё своё исследование этого архетипического мотива в следующем пассаже: «Сознание, которое окружают психические силы, угрожающие ему опасностями или вводящие его в заблуждение, – это вековой опыт человечества. Этот опыт отразился в архетипе младенца, представляющем целостность человека. Младенец – это все покинутое и брошенное на произвол судьбы и в то же время божественно могущественное; ничем не примечательное, сомнительное начало и триумфальное завершение»[22].
В этом качестве архетипа Младенца мы снова сталкиваемся со смешением противоположностей, которые являются, пожалуй, главной отличительной чертой Божественного ребёнка. Как однажды выразился Козьма Прутков, «где начало того конца, которым оканчивается начало»[23]. Когда Юнг писал это эссе, его дух времени воспринимал образ Божественного ребёнка как будущее обновление, несущее освобождение от жёсткости одностороннего расщеплённого сознания и освобождение феминности из-под многовекового патриархального гнёта.
Но когда этот Младенец родился, он положил конец какой-либо определённости: и в сфере политических взаимоотношений стран и континентов, и в разделении телесного и психического, и даже в отличиях мужчин и женщин. Это был конец патриархата эры Рыб и начало новой эры Водолея – вроде бы самой гуманистической направленности, но принявшей форму неслыханного ранее насилия над любой материальной конкретностью и социальной приемлемостью. Он устранил все воспоминания о предыдущих столкновениях и достигнутых на их основе договорённостях стран между собой, как будто бы не было предыдущей мировой войны и не проведены границы государств. Этот конец, несомненно, является и началом нового мирового сообщества, нового понимания возможностей и ограничений человеческого ума, на основе которых строится новая реальность, кладущая конец всем предыдущим представлениям о способах общения и самореализации человека в обществе.
Смешение всего со всем, в котором мы сейчас живём благодаря констелляции архетипа Божественного ребёнка, являясь концом чёткости предыдущего периода развития сознания, содержит в себе весь потенциал будущего человечества. Но пока оно, коллективное сознание, находится в таком первичном бурлящем состоянии, нам предстоит каждому на свой лад и своими силами проводить те границы, которые в состоянии осилить индивидуальное сознание, опирающееся на те же структуры объективной психики, проживая их и дифференцируя, насколько это возможно в своей личной жизни и психологической практике. То есть собственными усилиями устанавливать, где начало, а где конец каждого отдельного события, каждой истории и своих человеческих, профессиональных и личностных ограничений.
Закончу невесёлой и очень провидческой цитатой Юнга из того же эссе: «Именно реальные переживания вызывают у нас ощущение того, что мы знаем о себе очень мало, именно они лежат в основании гнетущих размышлений о том, что впереди у нас ещё много неожиданностей для самих себя»[24].
Но архетипический мотив ещё только начал своё парадное шествие по современному коллективному сознанию. И предыдущий способ его воплощения снова истощил свои возможности по реализации всей полноты смыслов архетипа, так что понадобился новый носитель с гораздо бóльшим зарядом аффекта. И вот он достигает тех врат на карте нашей планеты, через которые первые люди ступили на обширные области за пределами колыбели человечества – Африки. Эта географическая часть Земли многократно выступала плацдармом для разворачивания архетипической драмы рождения Божественного младенца, и последний раз это было около двух тысяч лет назад. Нынешнее возвращение в эту же область маркирует глобальность происходящего процесса обновления всего человечества, как это было во времена зарождения христианства. Буквальная жестокость по уничтожению всех, кто претендует на эти земли, слишком открыто предъявляет сознанию безликую и бесчувственную природу архетипических смыслов отвоёвывания покинутым и бездомным Божественным ребёнком своего места в поле сознания, совершенно не учитывающим никакие тонкости человеческих связей и переживаний. Тотальность захваченности праведностью совершаемых убийств, одержимость получения своей земли именно таким способом, скорее характерным для территориальных конфликтов двухтысячелетней давности, совершенно не соотносится с уровнем развития современного человечества. И здесь мы снова можем видеть характерный для архетипического паттерна переворот ролей страдающей и нападающей сторон в зависимости от текущего момента и точки зрения наблюдателя.
Увы, скорого прекращения подобных вторжений Младенца с его преследователями и спасителями ожидать не стоит. Весь вопрос в форме, которую примет вся эта свита Божественного ребёнка через некоторое время, когда вновь захваченные носители его содержаний истощат свой потенциал соответствия ему.
Возвращаемся к самому архетипу Младенца. Второе его свойство, которое рассмотрел Юнг, – непобедимость. Он отмечает, как бы описывая нынешнюю политическую ситуацию: «Сознание захвачено конфликтной ситуацией, и борющиеся силы кажутся столь непреодолимыми, что младенец как изолированное содержание не обнаруживает никакой связи с сознательными факторами. (…) Но миф утверждает обратное: поскольку младенец одарен высшими силами, он вопреки ожиданиям преодолеет все опасности. (…) Он воплощает жизненные силы, которые находятся за пределами ограниченного пространства нашего сознания, он олицетворяет пути и возможности, неведомые одностороннему сознанию. Младенец – это символ целостности глубинных начал Природы. Он представляет самое сильное и непреодолимое желание, присущее каждому существу, – желание самореализации»[15].
Это свойство архетипа Младенца выводит нас из зачарованности жестокостью, сопровождающей его появление на свет сознания, и позволяет заметить тот потенциал, который уже разворачивается в актуальность в современном мире по сравнению с предыдущими стадиями развития человечества. Именно об этой стороне Божественного ребёнка как проявлению эры Водолея я рассказывала в предыдущем докладе, отмечая огромный прорыв цифровизации по сравнению с точным аналоговым воспроизведением всего, что может создать человек, отражающий в своей искусственной деятельности естественное творение природы. Возможность воспринимать отдельные детали и комбинировать их в собственной последовательности привела к созданию алфавитной письменности, арифметики и, в конечном счёте, современной цифровой технологии, настолько информационно ёмкой, что может вместить в себя все достижения человечества за всю историю её существования. Это ли не потенциал всезнания и всемогущества Самости? Теперь современный человек почти не нуждается в материальных носителях в своей жизни, кроме минимального обеспечения жизнедеятельности тела, а всё остальное можно воспроизвести в виртуальной реальности, а благодаря ей воплотить и в реальности вещественной. Тем самым он почти уподобился архетипическим структурам, использующим для своего воплощения любой подручный материал, при этом сохраняя свою суть и реализуя свой замысел в исходной полноте смыслов.
Теневая сторона этого качества Божественного ребёнка – одержимость теми самыми непреодолимыми и непобедимыми силами самореализации, которые составляют смысл данного архетипического мотива и которым, как и любым подобным архетипическим порывам, совершенно всё равно, в каком виде воплотиться. Без сомнения, стремление к самореализации, заложенное в архетипе Младенца Самостью и являющееся её неотъемлемым свойством, непобедимо в любом живом существе. Но то, какие иной раз оно принимает современные формы, вызывает священный ужас перед тотипотентностью этого Ребёнка и его совершенной неразборчивостью в средствах.
Я имею в виду неразборчивость, в первую очередь, этическую, в способах самореализации современных молодых и не очень людей, в основном, в интернет-пространстве, но не только. Вообще само слово «самореализация» стало практически притчей во языцех, которую сейчас склоняют направо и налево, всё чаще подразумевая под ней любую выходку, какая только придёт на ум, чтобы показать и даже продать её в соцсетях. Например, всевозможные стримы, об этике на которых даже не вспоминают, и инфобизнесе, где продают любые навыки, а чаще обещания навыков, которые можно получить всего за несколько просмотров. Всё это соревнование за то, кто покажет себя более индивидуальным и отличным от других, напоминает мне сюжет из книги Карен Прайор о кликер-дрессировке дельфинов[16]. В эксперименте дрессировщик стал поощрять только такие трюки животных, которые те не делали ранее. Что только ни начали вытворять дельфины, как только до них дошло, за что они получат свой приз! Не только весьма ощутимые деньги, но даже просто лайки под необычными постами являются точно таким же позитивным подкреплением для интернет-пользователей, как щелчок кликера, заменяющий дельфинам обещанную рыбку. Другими словами, ничего сугубо человеческого в подобном поведении нет, тем более какой бы то ни было «индивидуальности», которая поставлена Божественным ребёнком над всеми правилами морали уходящего этапа патриархата.
А ведь именно это понятие – «индивидуальность», «становление самим собой» – сейчас стало не просто психологическим термином, оно вошло в массовое использование вместе с основами популярной психологии. Это, с одной стороны, один из признаков эры Водолея как самого гуманистического знака зодиака, все средства направляющий на благополучие человека, что и привело к развитию психологии в последние полторы сотни лет. С другой, архетипический мотив Божественного ребёнка принёс собой не только понятие индивидуальности как отдельности от остальной психики (то есть качество покинутости), но необходимости её постоянно демонстрировать и отстаивать. В более мягком варианте эта непобедимость стала проявляться в текстах популярной психологии, которые посвящены всевозможным «токсичным людям», «абьюзерам» и «нарциссам», которые портят жизнь и нападают на «настоящую индивидуальность» их бедных жертв. Так борьба за покинутого Младенца перенеслась в область психологии, приняв облик ужасных партнёров, от которых надо избавляться с помощью обращения к спасительным психологическим техникам или психологам, которые помогут сепарироваться от них в собственную индивидуальную жизнь, наполненную настоящей самореализацией.
Ещё один штрих к Тени непобедимости порыва к самореализации этого архетипа, на который я уже намекнула отсылкой к популярной психологии, – отсутствие различения между искрой обновляющего потенциала Самости, заложенной в Божественном ребёнке, и реализацией запросов Эго. В начале вхождения любого архетипа в сознание Эго настолько захвачено им, что не имеет никакой возможности отличить себя от не принадлежащей ему энергии, идущей из глубин объективной психики. Потому неизбежно приписывает себе все стремления и возможности того архетипического мотива, который явился к нему и захватил его волю и фокус восприятия окружающего мира. В результате мы сейчас имеем все возможные варианты появления инфляции Эго через все доступные на настоящий момент способы удовлетворения его хотелок относительно не только материальных жизненных благ, но даже внешнего вида тела, которое всё ближе к идеальности форм и вечной молодости, являющейся сутью Божественного ребёнка.
Снижение критериев различения и постановка во главу угла той самой толерантности приводит к хаосу в сфере действительных возможностей воплощения потенциала Самости в каждой истинной индивидуальности. От последней не остаётся и следа, когда новые атрибуты красоты и отличности от других захватывают массово и могут менять под себя даже физические параметры тела, устраняя в результате естественные, истинно индивидуальные различия. Оставаться природным, урождённым в своих несовершенствах сейчас не модно. Все шероховатости выравниваются, кривизна выпрямляется, а плоскость изгибается в нужных объёмах. И мы имеем до удивления одинаковые лица и тела без возраста и личностных особенностей. Так Божественной ребёнок играет с человеческой телесностью, как со своими куклами, заставляя людей выглядеть, как ему хочется, и делать то, что его развлекает. А фантазия у архетипа безгранична, как и его непобедимый потенциал самореализации.
И здесь мы подошли к третьему качеству архетипа, рассмотренного Юнгом, – гермафродитизму Младенца.
Удивительно сталкиваться с юнговским провидческим текстом, который сам автор понимал под другим углом, соответствующим его духу времени, – как компенсацию жёстко расщеплённого на противоположности патриархального сознания, которое необходимо соединить с женским бессознательным, союз с которым восстановит целостность психического, отражённого в символе гермафродита: «Гермафродитизм означает не что иное, как союз наиболее сильных и крайних противоположностей. (…) Эта исконная идея стала символом творческого единения противоположностей, в полном смысле слова «объединяющим символом». (…) По мере развития цивилизации бисексуальное первобытное существо превращается в символ единства личности, символ Самости, в котором примиряется война противоположностей. (…) Целостность заключается в союзе сознательной и бессознательной личности»[17].
В такой трактовке прослеживается категоричное разделение маскулинного и фемининного, сознания и бессознательного, присущее исходу эры Рыб, которое было необходимо компенсировать символами воссоединения. Но сквозь принадлежащее своему времени сознание Юнга пробивается Дух глубин, который содержит в себе тот смысл символа, который стал актуален несколько десятилетий спустя в сознании человечества начала новой эпохи. Приведу цитату, как нельзя более точно описывающую нынешнее проявления гермафродитизма Божественного ребёнка, родившегося в современном коллективном сознании: «Если бы гермафродит был только продуктом примитивной недифференцированности, то с ростом цивилизации нам пришлось бы ожидать его скорого исчезновения. Но это совсем не так: напротив, как мы видим (…), эта идея на высоких и даже высших уровнях культуры вновь и вновь захватывает человеческое воображение. (…) Своим функциональным значением этот символ отныне указывает не назад, а вперед – на цель, которая еще не достигнута»[18].
Hieros gamos, священный брак между патриархальным сознанием и фемининным бессознательным, о необходимости которого Юнг писал во всех своих работах на эту тему, состоялся, их coniunctio привела к рождению нового этапа развития коллективного сознания человечества. Этот качественный скачок отразился в архетипическом мотиве Божественного ребёнка, рождённого Божественной парой предыдущей эпохи. Поэтому соединение противоположностей, достигнутое в прошлом, становится образом цели развития современного сознания, находящегося в стадии их абсолютного смешения, той «примитивной недифференцированности», о которой писал Юнг как о состоянии сознания на заре цивилизации, а Гигерих обозначал как непременное условие индивидуации: «Вы должны достичь пункта назначения ещё до того, как отправитесь в путь, который должен вас туда привести»[19].
Думаю, стало уже понятно, о каком смешении противоположностей я говорю как о Тени души нашего времени. В самом прямом и буквальном смысле гермафродитизм стал захватывать современную цивилизацию. Сначала он выразился в движениях так называемых сексуальных меньшинств, которые в течением времени стали чуть ли не доминирующим большинством, как минимум, в интернет-пространстве и новостийных программах. В нашей стране этой тенденции пытаются поставить заслон государственным запретом, но никакие человеческие законы не способны противостоять архетипическому порыву. Он уже подчинил себе страны, которые дальше продвинулись по пути конъюнкции противоположностей в своей истории и раньше достигли порога вхождения в их поле сознания Божественного ребёнка с его инфантильной полиморфной сексуальностью, как именовал её Фрейд. Россия, подверженная расщеплению противоположностей в значительно большей степени в силу травматичной коллективной истории и географического положения посредника между Западом и Востоком, всё ещё сопротивляется подобному первичному смешению того, чему пристало быть сначала раздельным, а потом комплементарным.
В гомосексуальности, в первую очередь, внешне нарушается комплементарность мужского и женского, во вторую, внутренне – соотнесённость пола тела и гендерная идентичность Эго. Это и сбивает с толку более дифференцированное патриархальное сознание, привыкшее воспринимать внешнее проявление человеческих предпочтений как отражение внутрипсихического состояния. Божественный ребёнок, пришедший на смену патриарху, смешал между собой не только феминность с маскулинностью, но и психическое с телесным. Его способность пользоваться деталями природной реальности как кирпичиками для создания собственного искусственного мира, как это уже было в примерах изобретения алфавитной письменности и цифровизации информации, на нынешнем этапе истории человечества захватила область фемининных и маскулинных качеств души, превратив их в самостоятельные сущности, которые можно комбинировать в любых сочетаниях независимо ни от каких других факторов. А к последним, между прочим, оказалось отнесено биологическое тело человека – со всеми его вполне определёнными и чётко проявленными признаками пола. Они стали совершенно не важны, их игнорируют, как игнорировал бы маленький ребёнок чёткие указания родителя о необходимости учитывания свойств окружающей действительности.
Божественный же ребёнок может менять эту действительность так же, как человеческий ребёнок в своей фантазии способен придавать вещам нужные ему свойства и возможности. Только архетипический мотив, реализующий свою тотипотентность через уже взрослых и дееспособных современных людей, толкает их воплощать детское воображение в материальную реальность, благо технологический прогресс достиг такого уровня, что предмет фантазии можно просто печатать на 3D-принтере, а уж тем более воспроизводить в виртуальном пространстве.
И следующим шагом архетипический гермафродитизм Божественного ребёнка стал воплощаться в снижении всяких критериев различимости пола и гендера. В гомосексуализме, по крайней мере, не отрицается пол тела, просто смещаются предпочтения пола партнёра. А вот в трансгендерности уже нет никаких преград перед воплощением психического в телесный облик. Да, в психике феминность и маскулинность – равные и противоположные способы проявления себя и взаимодействия с другими, основанные на архетипических принципах Эроса и Логоса. И да, в течение жизненного пути каждый индивид заново и в определённой последовательности осваивает их, базируясь, с одной стороны, на психических закономерностях развития сознания из бессознательного, с другой, на факте биологической реальности своей телесности и неизбежных проекциях на эту конкретную телесность феминности или маскулинности.
Но дифференциация – дело будущего для Божественного ребёнка в его ипостаси архетипа Младенца. В психике он напрямую связан и является комплементарной составляющей архетипического мотива Уробороса, он – центр, вокруг которого располагается Уроборическая Мать, и «который опять возникает в по-детски невинных проказах новой жизни, окруженный морскими существами – дельфинами и тритонами. Море – характерный символ для бессознательного, мать всего живого»[20]. Оба они по своей сути гермафродитичны, ибо для разделения противоположностей, заключённых в этой первичной архетипической смеси, предстоит огромный путь развития сознания. Предыдущий этап дифференциации Божественного младенца-Христа на брачную пару Патриарха и Девы Марии занял более двух тысяч лет. Так что не стоит ожидать скорого прекращения экспериментов с трансгендерами, искусственной задержкой полового созревания детей до их решения, какого пола они хотят быть, и внешнего стирания различий между полами.
В этих современных проявлениях трансгендерности как гермафродитичной тени Божественного ребёнка проглядывает и уроборическая Мать, которая сама не дифференцирована на материнское и отцовское, потому не может дать своему отпрыску никаких внешних критериев различения, что к какому полу или гендеру относится и чем они вообще отличаются друг от друга. С одной стороны, это знак, что в родительстве происходит такое же освобождение отцовства и материнства от привязки к полу, какое мы наблюдаем в случае открепления гендера от тела. С другой, преимущественно материнское родительство – окружающее заботой, поддержкой и поощрением любого пресловутого самовыражения – чревато утратой социальных критериев приемлемости и общепринятых правил, являющихся свойствами архетипического отцовства. Опять же, до дифференциации не только феминности и маскулинности, но и материнства и отцовства ещё долгий путь развития современного человечества. А пока повальное потакание любым прихотям детской фантазии о всемогуществе и отсутствия нужды в выборе, а значит, и необходимости переживать напряжение горевания, а также ярость при малейшем отказе, выливающаяся в международные конфликты, в которых виден след патриархального уробороса вместо дифференцированной отцовской позиции, становятся нашей обыденной реальностью обитания Божественного ребёнка внутри Уроборического родителя.
И, наконец, четвёртое качество архетипа Младенца, выделенное Юнгом, – «Младенец как начало и конец». Он описывает его так: «Поскольку младенец при определенных условиях (например, в случае Гермеса и Дактиля) тесно связан с фаллосом – символом порождения, он вновь появляется в виде могильного фаллоса, символа обновленного порождения. Отсюда младенец – renatus in novam infantiam (дитя, возрождённое в себе подобном). Он и начало, и конец, изначальное и конечное создание»[21]. И далее он подытоживает всё своё исследование этого архетипического мотива в следующем пассаже: «Сознание, которое окружают психические силы, угрожающие ему опасностями или вводящие его в заблуждение, – это вековой опыт человечества. Этот опыт отразился в архетипе младенца, представляющем целостность человека. Младенец – это все покинутое и брошенное на произвол судьбы и в то же время божественно могущественное; ничем не примечательное, сомнительное начало и триумфальное завершение»[22].
В этом качестве архетипа Младенца мы снова сталкиваемся со смешением противоположностей, которые являются, пожалуй, главной отличительной чертой Божественного ребёнка. Как однажды выразился Козьма Прутков, «где начало того конца, которым оканчивается начало»[23]. Когда Юнг писал это эссе, его дух времени воспринимал образ Божественного ребёнка как будущее обновление, несущее освобождение от жёсткости одностороннего расщеплённого сознания и освобождение феминности из-под многовекового патриархального гнёта.
Но когда этот Младенец родился, он положил конец какой-либо определённости: и в сфере политических взаимоотношений стран и континентов, и в разделении телесного и психического, и даже в отличиях мужчин и женщин. Это был конец патриархата эры Рыб и начало новой эры Водолея – вроде бы самой гуманистической направленности, но принявшей форму неслыханного ранее насилия над любой материальной конкретностью и социальной приемлемостью. Он устранил все воспоминания о предыдущих столкновениях и достигнутых на их основе договорённостях стран между собой, как будто бы не было предыдущей мировой войны и не проведены границы государств. Этот конец, несомненно, является и началом нового мирового сообщества, нового понимания возможностей и ограничений человеческого ума, на основе которых строится новая реальность, кладущая конец всем предыдущим представлениям о способах общения и самореализации человека в обществе.
Смешение всего со всем, в котором мы сейчас живём благодаря констелляции архетипа Божественного ребёнка, являясь концом чёткости предыдущего периода развития сознания, содержит в себе весь потенциал будущего человечества. Но пока оно, коллективное сознание, находится в таком первичном бурлящем состоянии, нам предстоит каждому на свой лад и своими силами проводить те границы, которые в состоянии осилить индивидуальное сознание, опирающееся на те же структуры объективной психики, проживая их и дифференцируя, насколько это возможно в своей личной жизни и психологической практике. То есть собственными усилиями устанавливать, где начало, а где конец каждого отдельного события, каждой истории и своих человеческих, профессиональных и личностных ограничений.
Закончу невесёлой и очень провидческой цитатой Юнга из того же эссе: «Именно реальные переживания вызывают у нас ощущение того, что мы знаем о себе очень мало, именно они лежат в основании гнетущих размышлений о том, что впереди у нас ещё много неожиданностей для самих себя»[24].
ноябрь 2023
[1] Юнг К.Г. Архетип младенца: психологический аспект // Юнг К.Г. Душа и миф. Шесть архетипов / К.Г.Юнг; Пер. А.А.Спектор. – М.: АСТ, Мн.: Харвест, 2005. – 400 с. С. 91.
[2] Доклад «Особенности души нашего времени», XIV конференция УрААП «Аналитическая психология в цифровом мире», 4-5 декабря 2021, г. Екатеринбург.
[3] Там же. С. 96.
[4] Нойманн Эрих. Искусство и время // К.Юнг, Э.Нойманн. Психоанализ и искусство / Пер. с англ. – М.: Рефл-бук, Ваклер, 1996. – 304 с. Сс. 153-195; Нойманн Эрих. Творческий человек и трансформация // Там же. Сс. 206-249.
[5] Гуггенбюль-Крейг А. Власть архетипа в психотерапии и медицине / Пер. с нем. С. Панкова – СПб.: Б.С.К., 1997 – 117 с. – (Библиотека аналитической психологии).
[6] Юнг К.Г. Архетип младенца: психологический аспект. С. 96.
[7] https://ru.wikipedia.org/wiki/Энтелехия. Дата обращения 1.11.23.
[8] Гигерих Вольфганг. Логическая жизнь души. На пути к точному понятию психологии / Пер. с нем. – М.: Клуб Касталия, 2018. – 316 с. С. 18.
[9] Юнг К.Г. Психология переноса // Юнг К.Г. Практика психотерапии / Пер. А.А.Спектор. – Мн.: Харвест, 2003. – 384 с.
[10] Юнг К.Г. Архетип младенца: психологический аспект. С. 98.
[11] Там же. С. 100.
[12] Там же. Сс. 100-101.
[13] Там же.
[14] Там же.
[15] Там же. С. 103.
[16] Прайор К. Несущие ветер // Прайор К. Не рычите на собаку. О дрессировке животных и людей / Пер. с англ. – М.: Издательство «Селена +», 1995 – 412 с.
[17] Юнг К.Г. Архетип младенца: психологический аспект. С. 107-109.
[18] Там же. С. 107.
[19] Гигерих Вольфганг. Логическая жизнь души. На пути к точному понятию психологии / Пер. с нем. – М.: Клуб Касталия, 2018. – 316 с. С. 18.
[20] Юнг К.Г. Архетип младенца: психологический аспект. С. 111.
[21] Там же. Сс. 111-112.
[22] Там же. С. 113.
[23] Козьма Прутков. Сочинения Козьмы Пруткова / https://www.livelib.ru/quote/42677354-sochineniya-kozmy-prutkova-sbornik-kozma-prutkov. Дата обращения 8.11.23.
[24] Юнг К.Г. Архетип младенца: психологический аспект. С. 112.
[2] Доклад «Особенности души нашего времени», XIV конференция УрААП «Аналитическая психология в цифровом мире», 4-5 декабря 2021, г. Екатеринбург.
[3] Там же. С. 96.
[4] Нойманн Эрих. Искусство и время // К.Юнг, Э.Нойманн. Психоанализ и искусство / Пер. с англ. – М.: Рефл-бук, Ваклер, 1996. – 304 с. Сс. 153-195; Нойманн Эрих. Творческий человек и трансформация // Там же. Сс. 206-249.
[5] Гуггенбюль-Крейг А. Власть архетипа в психотерапии и медицине / Пер. с нем. С. Панкова – СПб.: Б.С.К., 1997 – 117 с. – (Библиотека аналитической психологии).
[6] Юнг К.Г. Архетип младенца: психологический аспект. С. 96.
[7] https://ru.wikipedia.org/wiki/Энтелехия. Дата обращения 1.11.23.
[8] Гигерих Вольфганг. Логическая жизнь души. На пути к точному понятию психологии / Пер. с нем. – М.: Клуб Касталия, 2018. – 316 с. С. 18.
[9] Юнг К.Г. Психология переноса // Юнг К.Г. Практика психотерапии / Пер. А.А.Спектор. – Мн.: Харвест, 2003. – 384 с.
[10] Юнг К.Г. Архетип младенца: психологический аспект. С. 98.
[11] Там же. С. 100.
[12] Там же. Сс. 100-101.
[13] Там же.
[14] Там же.
[15] Там же. С. 103.
[16] Прайор К. Несущие ветер // Прайор К. Не рычите на собаку. О дрессировке животных и людей / Пер. с англ. – М.: Издательство «Селена +», 1995 – 412 с.
[17] Юнг К.Г. Архетип младенца: психологический аспект. С. 107-109.
[18] Там же. С. 107.
[19] Гигерих Вольфганг. Логическая жизнь души. На пути к точному понятию психологии / Пер. с нем. – М.: Клуб Касталия, 2018. – 316 с. С. 18.
[20] Юнг К.Г. Архетип младенца: психологический аспект. С. 111.
[21] Там же. Сс. 111-112.
[22] Там же. С. 113.
[23] Козьма Прутков. Сочинения Козьмы Пруткова / https://www.livelib.ru/quote/42677354-sochineniya-kozmy-prutkova-sbornik-kozma-prutkov. Дата обращения 8.11.23.
[24] Юнг К.Г. Архетип младенца: психологический аспект. С. 112.